— Вот и память о Ханко осталась… — достал он из потрепанного бумажника пожелтевшую, вчетверо сложенную листовку, — письмо москвичей защитникам Ханко. «Пройдут десятилетия, века пройдут, — прочел он, — а человечество не забудет, как горстка храбрецов, патриотов земли советской, ни на шаг не отступая перед многочисленным и вооруженным до зубов врагом, под непрерывным шквалом артиллерийского и минометного огня, презирая смерть, во имя победы, являла пример невиданного героизма и отваги…». Еще бы! Сто шестьдесят четыре дня в дыму и в огне… Мы это письмо на Ханко доставили…
— Ну, а после?
— А когда перешли в наступление, — продолжал Зубов, — для каждого десанта приходилось фарватер протраливать. Вот мы и тралили, туда-сюда, взад-вперед море утюжили, сначала под Выборгом, после здесь вот, под Таллином, потом — под Либавой, под Клайпедой, под Пиллау войну закончили…
— Когда окончишь училище, ты вернешься на тральщики? — спросил Борис.
— Только на тральщики!
— Но ведь на них и без войны подрываются!
— Бывает, но редко. Я, как видишь, шесть лет по минным полям ходил, а живой…
— И не страшно было? — спросил Бубенцов.
— Первый год — страшно, а после — привык.
— А за что ты награжден орденом? — спросил Фрол.