Русьев возвратился на следующий день с подвязанной рукой. Серая рубка катера была пробита снарядами. Когда я вошел в кают-компанию, Русьев рассказывал офицерам:
— Они встретили нас таким огнем, что можно было подумать — ждут целую эскадру. У меня двое выбыли из строя. Самое обидное, что и на этот раз мне не удалось обнаружить нашего Рын…
Тут он увидел меня, поперхнулся и стал усиленно хвалить кока за вкусно приготовленную селедку.
Все обедали молча, мрачные и неразговорчивые. После обеда меня позвал дежурный:
— Рындин, к капитану первого ранга!
Командир соединения что-то писал. Когда я вошел, он поднял голову и сказал:
— А, Никита! Я прочел твое письмо.
Он встал, подошел ко мне и положил на плечо руку:
— Пойдем со мной.
Мы вышли в коридор и дошли до белой двери, к которой была пришпилена карточка: «Капитан 3-го ранга Рындин». Капитан первого ранга достал из кармана ключ и отпер дверь. Можно было подумать, что отец вышел на минуту и сейчас вернется. В каюте знакомо пахло душистым трубочным табаком. На столе лежала раскрытая книга. Слева, как в Кронштадте на «Ладоге», стоял портрет матери. Койка была аккуратно застелена зеленым шерстяным одеялом. На вешалке висела парадная тужурка. На видном месте лежал большой серый конверт, на котором знакомым почерком было написано одно только слово: «Сыну».