И он пошел на свое место. Шталмейстер растерянно попросил кого-нибудь выйти повторить опыт. Возле черной занавеси я увидел побледневшее лицо директора цирка. Один за другим выходили люди — самые различные люди, тонкие и толстые, маленькие и высокие, даже один горбун — и все говорили одно и тоже:
— Вы лжете! Вы шарлатан, а не прозорливец.
И вдруг по всему цирку забушевала буря. Все орали, вскакивали с мест, швырялись тухлой бататой и кокосовыми орехами.
— Долой! Достаточно! С арены! Долой! — орали в сто, в тысячу глоток со всех скамей.
Я успел увидеть лицо Сэйни, испуганное и возмущенное, выпачканные пудрой лица клоунов, в испуге смотревших на скандал из-за черной занавеси, слышал как будто щелкнул бич в руке шталмейстера, подстегивающего лошадей, почувствовал резкий удар в плечо, зашатался и ткнулся лицом в песок арены, пахнущий лошадиным пометом.
Глава десятая
Бежать! Бежать!
Я очнулся в гостинице, на своей постели, в полусумраке угасавшего дня, и первое, что увидел — это склонившееся надо мною личико Сэйни.
— Сэйни, — прошептал я.
— Вы очнулись, Фрей?