– Дочь друга, – объяснил Чандра-Синг, – то же, что моя дочь.
– Так. – Хозяин вздохнул. Он взял пустую плошку из рук Лелы и налил ей еще кишари.
Двое людей вошли в ашхану: нищий старик, в высокой шапке, за ним второй, помоложе, в одежде брамина.
Оба сели на глиняный пол недалеко от входа.
Брамин был строен, худ, темные глаза неподвижно глядели с продолговатого красивого узкого, точно срезанного вдоль щек, лица. Говоря, он протягивал ладонь вперед молитвенным жестом, как саньяз[13] в храме.
– Я видел седьмое лицо бога, – говорил брамин. – Глаза Вишну закрыты, но веки его говорят… – Он сложил руки вместе, ладонь к ладони. – Глаза Вишну точат слезы о судьбе своей страны. Битхур, Джанси, Сатара… Трон за троном низвергаются в Индии. Преступления британцев превысили всякую меру. Наши древние властители, наследные принцы, сыновья и внуки раджей, стали слугами презренной жены, королевы Виктории. Дети гордых пантер едят нищенский хлеб из руки врага!.. Демон-притеснитель хочет лишить нас свободной веры, веры отцов…
Старик, пришедший с ним, закивал головой. Он сидел спиной к Леле, она не видела его лица.
– Кровь Индостана еще не остыла, – глухим, полным гнева голосом говорил брамин. – Пламя вздымается из жертвенной чаши, пламя мщения!.. Наследный принц Битхура, Нана-саиб, поднял старое знамя махраттов против трижды преступных иноземцев…
Никто, кроме старика, не слушал брамина. Хозяин ашханы и Чандра-Синг, оба внимательно глядели через распахнутые двери на улицу, словно ждали чего-то.
Скоро в белом залитом солнцем четырехугольнике распахнутых дверей появился человек.