Лела прижала ладони к глазам. «Горе мне, горе!..» – плакала Лела.
Саиб улыбнулся. Нет, девушка не лжет. Это были непритворные слезы. Так плакать можно только о родных братьях и сестрах. Но что же значит эта одежда северянки?
– Довести до привала! – коротко приказал саиб.
Двое в чалмах и куртках с серебряными пуговицами толкнули Лелу в спину.
Верблюжья тропа сворачивала в лес. Голые выжженные места открылись в лесу, по краям лесной прогалины зачернели обгорелые стволы.
«Те самые места, о которых говорил Чандра-Синг!» – узнала Лела.
Скоро заросли поредели, открылась большая поляна, и старый храм на ней, оплетенный хмелем почти до самой крыши.
Нарядная палатка стояла на поляне. Додвалла и слуги легли на траве у откидной полы палатки. Всё те же двое людей в одинаковых куртках уселись в стороне, на поваленный ствол дерева, сторожить Лелу.
Когда зашло солнце, слуги прикрутили ее за руки к дереву и ушли.
Несколько дней Лела провела на полянке, у поваленного дерева. Слуги стерегли ее с рассвета до захода солнца, а ночью она всё равно не могла бы бежать: в этих местах бродили тигры и к рассвету выходили к реке на водопой.