Теперь ингуши получили, наконец, возможность нормального развития экономических и политических основ своей жизни. Захваченные казаками земли возвращены им обратно, и в старых казачьих станицах водворяются потомки жителей когда-то выселенных аулов. Ингуши, как равноправные, сначала входят вместе с осетинами и русскими в Автономную Горскую Республику, а с 1924 года образуют Ингушскую автономную область, чтобы на новых началах строить свою национальную культуру. И, надо им отдать справедливость, своей упорной волей к жизни в течение многих десятилетий они сами добились этого. Такая необычайная энергия, такое упорство в борьбе за поставленные цели и выдвинули ингушей на одно из первых мест в ряду превосходящих их численностью, а отчасти и уровнем культурного развития соседей. Остается только пожелать, чтобы героическая борьба этого народа за лучшее будущее нашла своего добросовестного историка-летописца.

Глава I

У ИНГУШЕЙ НА ПЛОСКОСТИ

(Жилище, пища, правила вежливости и гостеприимства, письменность)

Попробуем теперь посмотреть поближе, как живут ингуши в своих селениях, и для этого сделаем прогулку по одному из них. Далеко из города ехать нам не придется, так как ингушские селения, или аулы, как называются поселки горцев на Кавказе (сами ингуши называют их юртами), начинаются сейчас же под Владикавказом. При въезде в аул вас прежде всего поразит расположение селения. Вы привыкли к тому, что оно раскинулось вокруг площади, где стоит церковь и еженедельно съезжается базар, а от площади расходятся во все стороны улицы. Не то увидите вы в ингушском селении: оно несоразмерно вытянулось вдоль берега реки или дороги. Дорога превращается внутри селения в довольно широкую улицу, прорезывающую его из конца в конец. На улицу выходят бесконечные плетни или, реже, досчатые заборы, из-за которых видны кое-где деревья, да изредка мелькнет в глубине двора черепичная крыша. Ни одного фасада жилого дома или даже задней глухой стены его, как в некоторых старозаветных малорусских или казачьих хуторах, вы здесь не встретите. Два-три домика, выходящих прямо на улицу широко раскрытыми дверями с обычной традиционной терраской перед входом, оказываются лавочками, в которых, кроме яблок и табаку, трудно найти что-нибудь похожее на товар. Здесь же где-нибудь сбоку вы увидите и мечеть с большим двором — местом религиозных и политических собраний всего аула. От главной улицы кое-где отходят кривые, узкие, огороженные плетнями переулки. Однако не ищите по ним выхода на другую улицу. Очень часто они заведут вас прямо во двор к какому-нибудь нелюдимому хозяину, далеко запрятавшемуся со своим беленьким домиком в гущу дворов и построек. Второй улицы в ауле часто просто не существует, но есть несколько спусков к реке, по которым ингушские красавицы ходят за водой. Здесь же на улице вы встретите и первых ингушей и ингушек. Последних — обычно с ведром воды, и в одежде, часто напоминающей так называемую «городскую одежду» нашей деревни с шалью или платочком на голове и открытом лицом. Мужчины в черкеске, с «кабардинкой» (низкой, отороченной барашком шапочкой) на голове и в черных кожаных туфлях («чувяках») и кожаных ноговицах. Костюм скромен, отличается отсутствием украшений. На ременном пояске висит обычный кинжал в простых черных ножнах да, в последнее время, огромный неуклюжий «маузер». Только изредка прогарцует верхом на коне какой-нибудь расфуфыренный франт в серебряном оружии, ярком башлыке, со сверкающими калошами на ногах, это — гость, направляющийся по тому или иному торжественному для ингуша случаю в соседний аул или с одного конца селения на другой. Читатель, вероятно, разочарован. «А где же восточная красочность, — спросит он, — где кавказские башни и горы, где похищения девиц и бесконечные мщения — кровь за кровь, о которых много говорят писатели и путешественники. Плетни, невылазная грязь или пыль на улице, привычные лавочки, — да ведь это можно видеть в любой малорусской слободе или казачьей станице на юге России! Для этого, право, не стоило ехать в Ингушию». — Погодите, не будьте так нетерпеливы, — все в свое время. Не забудьте, что вы на равнине или на «плоскости», как здесь говорят. А на плоскость ингуши начали выселяться сравнительно недавно: не более 150–200 лет назад и тип плоскостных построек и многие другие подробности быта позаимствовали у своих новых соседей. Не смущайтесь однако внешним обликом, присмотритесь поближе к тому, что делается на улице и в доме, и под обманчивой внешностью вы откроете многое, что вас заинтересует и даже поразит. Присматриваясь внимательно к тому, как встречаются ингуши друг с другом на улице, вы отметите, например, что обмен приветствиями происходит по определенным правилам: люди строго различаются по летам — небольшим почетом пользуются старики; более молодые при встрече обращаются к ним по-ингушски: «приветствую твой счастливый путь»; старики степенно отвечают: «дай бог и тебе жить счастливо»; обычное у мусульман арабское приветствие «мир вам» может произноситься только ровесниками. Женщина молча уступает мужчинам дорогу, ни в коем случае не переходя ее, дожидаясь, пока не пропустит последних. Мужчины благодарят ее, желая ее братья и близким счастливой жизни. Вообще же женщины держатся довольно независимо и бойко разговаривают на улицах со знакомыми мужчинами, что принято далеко не у всех кавказских народностей. Но вот вас приглашают зайти в дом. Вы входите обычно в закоулок и через одностворчатые плетневые ворота попадаете на обширный и пустынный двор. Часто к такому неразгороженному, заброшенному на вид двору — пустырю вдалеке примыкают еще один-два дома, это — постройки ближайших родственников, родных или двоюродных братьев хозяина. Самый дом обращен фасадом во-внутрь двора и производит приятное впечатление чистотой своих выбеленных, стен и опрятностью красной черепичной крыши. Фасад украшен во всю длину узкой крытой терраской с перилами и деревянными столбами. Где-нибудь в сторонке, против дома вы видите сложенную кукурузную солому — главный корм скота. Сена мало и его приберегают к самому трудному времени — весне. Иногда вы можете заметить, как у входа в баз (помещение для скота) на четырех высоких столбах высится над землею копна сена, сберегаемого, таким образом, и от скота, и от сырости, и от вора. Но вот интересное знакомое сооружение привлекает ваше внимание: сплетенная из хвороста, выше человеческого роста, длинная и узкая, не больше 1 аршина в ширину, большая корзина, или, по-местному, «сапетка». Сверху она покрыта миниатюрной двускатной крышей из соломы или из черепицы. Досчатое дно приподнято на четверть от земли и стоит на камнях или кольях. Это распространенное по всему Северному Кавказу сооружение служит для хранения кукурузы в початках, главного хлебного растения, разводимого теперь ингушами и постепенно занявшего у них место прежних проса и пшеницы. Такая узкая, легко проветриваемая сапетка, или «доа», по-ингушски, вполне приспособлена для хранения легко преющей кукурузы в сырую осень и зиму, которыми так отличается здешний климат. Пшеница и просо в зерне для безопасности хранятся где-нибудь возле самого дома под навесом в больших округлых обмазанных глиной сапетках, вместимостью на 30–40 пудов каждая. Муку же, как сокровище, ингуш прячет дома в мешках из козлиной кожи.

В особом сарае, в старину в деревянных кадях, выдалбливавшихся из цельного куска дерева, а теперь в больших глиняных кувшинах, бережет ингушский хозяин продукты молочного хозяйства: сыр, масло, иногда мед, и здесь же наверху, на жердях, висят у него курдюк^[3] и вяленая баранья туша. Рядом, под навесом, лежат кое-какие сельскохозяйственные орудия. Усовершенствованных орудий ингуш пока не знает. Вблизи от сарая вы увидите обмазанный плетневый домик — курятник, круглый или четырехугольный, и в стороне — еще одно такое же сооружение, по мусульманскому обычаю весьма опрятно содержимое — отхожее место. Если вы бросите еще раз взгляд на все эти несложные хозяйственные постройки и запасы хлеба и фуража, вас может поразить какое-то случайное расположение их и очень простое устройство. Собственно, самый двор перед домом обширен, пуст, часто неразгорожен, и только один из углов в нем как бы случайно занят этими запасами и сооружениями. Как-будто хозяйством ингуш стал заниматься недавно, не обстроился еще как следует, не знает, останется ли он надолго на этом месте. Конечно, не все дворы похожи один на другой. Более зажиточные лучше обросли хозяйственными постройками, сараями, навесами, летними кухнями, сапетками для кукурузы и ближе напоминают замкнутое пространство двора, отличающегося своей хозяйственностью и обстоятельностью земледельца Южной России. Но таких мне пришлось наблюдать меньшинство. Особенно наглядная разница получится, если сравнить дворы соседей кабардинцев (в Малой Кабарде) или чеченцев на плоскости, отдельные хозяйства которых по чистоте, обширности, благоустроенности и усовершенствованным способам земледелия могут быть прямо поставлены рядом с образцовыми дворами известных своей культурностью немцев-колонистов. Откуда же такая разница? Конечно, не от нежелания ингушей заняться своим хозяйством. В то время, как сосед-казак, поселенный на ингушских землях, получал в свое распоряжение от 3 до 5 десятин на душу, на долю ингуша досталось всего 1 1 / 2 — 2 дес., — норма, по местным условиям, положительно недостаточная. В эти-то 1 1 / 2 десятины еще не вполне привыкший к земледелию прежний скотовод-ингуш и вынужден был втиснуть свое неокрепшее земледельческое хозяйство. Развернувшаяся затем борьба с властями и казаками держала ингуша в постоянном напряжении, и ему некогда было вплотную заняться своим хозяйством.

Хозяин давно уже приглашает вас войти в дом, но мы еще не осмотрели база, где содержится скот и лошади. Задержимся на минутку и пройдем в это сооружение, приятно выделяющееся во дворе ингуша солидностью основательностью своей постройки. Баз (и в то же время конюшня) находится обыкновенно в непосредственной близости от дома, часто прямо примыкает к одной из его стен. Он огорожен обычно высоким и крепким досчатым забором и вместе с домом представляет собою как бы одно замкнутое целое. Проникнуть в баз можно часто только через специальный крытый коридорчик, устроенный вдоль короткой стены дома и находящийся под бдительным оком самого хозяина. В противоположность ингушу — земледельцу, в нем виден старый, заботливый и опытный скотовод. А случающиеся по ингушским аулам кражи скота и лошадей (но лишь в редких случаях — земледельческих продуктов, тоже остаток скотоводческих привычек!) лишь сильнее изощряют изобретательность хозяина по части охраны скота. Мне часто случалось видеть остроумнейшие способы сигнализации, начиная от веревки, протянутой от запоров конюшни к руке спящего с винтовкой хозяина, и кончая проведенными сигнальными звонками. Несмотря на такую предусмотрительность, кражи все-таки бывают, а на окраинах аула молодежь часто испытывает по ночам бдительность хозяев и нередко слышны ружейные выстрелы. Для постоянного наблюдения за внутренностью база и конюшни хозяин устраивает специальные оконца в примыкающей к ним стене дома, рядом с которым он и спит. Внутри база, если он достаточно велик, имеется открытое пространство, вдоль рады — навесы, разгороженные на отделения для крупного рогатого скота и лошадей, и особый хлев для овец или «баранты», как на Кавказе ее называют. Здесь же для верности иногда расположена и сторожка или летняя кухня, в которой зачастую живет один из близких родственников хозяина.

Но вот хозяин настойчиво приглашает вас войти в дом. Он смущен тем, что вы, гость, так долго находитесь у ней, не переступая порога дома. Верность долгу гостеприимства еще сохранилась у ингушей от тех древних времен, когда этот обычай был единственным средством упрочения и развития торговли и сношений между отдельными племенами, и все еще занимает почетное место в ряду других достоинств, необходимых для местного «джентльмена» — человека, безупречного во всех отношениях. Существует песня о Гази-мальчике, которая в яркие образы воплотила этот «адат», как называют на Кавказе передаваемые из уст в уста от предков обычаи и правила, до сих пор крепче всяких писанных законов направляющие жизнь горца от колыбели до могилы.

«У одного ингуша, по имени Олдана, был сын Гази, которого еще мальчиком отец просватал за кабардинскую княжну. Потом самого Олдана убили; сын его сидел однажды у дверей своего дома с „пандыром“ (струнный инструмент, напоминающий балалайку, по названию родственный малорусской „бандуре“) в руках и с грустью думал о своем убитом отце. В это время кабардинские князья, старые „кунаки“^[4] его отца, решили: „Посмотрим, каков сын нашего кунака, какова его доблесть, как сумеет он принять нас, друзей его отца“, и послали к Гази верхового с известием, чтобы он к вечеру ждал их к себе. В то же мгновенье получает Гази вторую весть, что убийца его отца этой ночью бежит далеко за границу, и Гази может отомстить ему, только подкараулив врага на мосту в ущельи. Не успел отъехать второй гонец, как подоспел третий: „Спеши Гази, сегодня твою невесту выдают замуж за другого“. Вошел Гази к себе в кунацкую (комнату для гостей, бросил на пол пандыр, лег на кровать и заплакал. Спрашивает его мать: „о чем ты плачешь, мой сын?“ Рассказал ей Гази про три вести:, „плачу я потому, что не знаю, какое из этих трех дел надлежит мне исполнить“. Тогда ответила ему мать: „Пусть уходит твой враг; настанет час, и сбудется твоя месть; и княжна не уйдет от тебя, если суждено тебе жениться на ней. Но кунаков надо принять так, как принимал их твой отец. Это — самое важное и неотложное дело“. Гази послушался матери и с почетом принял гостей, а ночью, когда они легли спать, отправился на указанное место к мосту и, подкараулив, убил своего врага, оттуда добрался до кабардинского аула, выкрал через окно свою невесту и к рассвету привез домой девушку и отрезанную голову убийцы отца. Утром, когда за девушкой подоспела погоня, проснувшиеся князья-кунаки вышли из дома и покончили дело миром. Так награжден был Гази-мальчик за верность долгу гостеприимства».

До последнего времени у ингушей существовал обычай дарить кунаку-гостю вещь, которая ему поправилась, как бы дорога она ни была. Получивший подарок должен был непременно отдарить, в свою очередь, кунака равноценным даром. Из этого обмена подарками постепенно и развились торговле сношения между горцами. Скотоводы, жители гор, приезжали на плоскость и выменивали там у своих кунаков зерно и муку на скот и молочные продукты. Поэтому первыми деньгами у ингушей, как и у других горцев, сделался скот, и счет на головы крупного и мелкого рогатого скота — на быков и баранов — до последнего времени сохранился у них в более важных случаях жизни (например, в случае выкупа за убийство). Русские и другие европейцы, появившись на Кавказе, постарались использовать этот выгодный обычай для получения ценных подарков, обычно не отдаривая ничем взамен. Часто страдая от излишней доверчивости, ингуши и другие горцы мало-по-малу отошла от этого разорительного обычая. Сейчас они выбирают себе настоящий кунаков только из местных же жителей, тех, которые могут отплатить им и за гостеприимство, и за подарки. Познакомимся поближе с теми случаями, когда и теперь еще можно наблюдать у ингушей этот древний способ меновой купли-продажи.