Я приехал с Бибиковым в шустерклуб, и Атава сразу поймал нас в свои сети, пригвоздив к столику. Как всегда в клубах этого рода (например, в Приказчичьем, на Владимирской[298], тоже усердно посещавшемся литераторами), между столиками бродили «погибшие, но милые создания», и Атава объявил, что он уже сделал свой выбор:
— Я ангажировал самую толстую на весь сезон, — кричал он тоненьким голосочком, раздувая ноздри.
Как потом оказалось, Атава ангажировал ее на всю жизнь.
Выступила худенькая фигурка начавшего лысеть господина с выпуклыми печальными темно-кофейными глазами и в эспаньолке, черной, как уголь. Он гнался за красавицами.
— А, испанец… — взволновался Атава. — К нам!
Фигурка сконфузилась, немедленно остановилась, подошла и раскланялась.
— Рекомендую — маг и волшебник: украл штаны у приятеля, продал, на вырученные деньги купил газету и умудряется выжимать из нее ежедневно по целому рублю на клубничку. Ну, братец, не взыщи.
Атава слил тут в стакан остатки шампанского, которое мы пили, и предложил человечку.
— Пей!
Человечек взял стакан, кивнул длинным горбатым носом, и собрался пить. Но мне стало жаль его. Что за издевательство! — Не пейте! Человек, подайте нам бутылку посвежее!