— Но зачем же?
— Единственно для счастья вашего и вашей супруги, — окинув меня всего глубоким и ярким взглядом, произнес Лесков и стал прощаться.
Мария Николаевна, между тем, уже оделась и вышла на лестницу.
— Вы, таки, большой ересиарх, — сказал я Лескову, провожая его.
— Я обязан вас соединить, — решительно сказал он, — я знаю по опыту, как тяжело одиночество. Вы можете наказать жену, даже телесно, но принять обязаны. Телесное наказание поможет ей…
— Достаточно, Николай Семенович, — расхохотался я.
— Я серьезно говорю, — продолжал Лесков, стоя у дверей, — в Домострое сокрыто не одно зерно истины[354]. Нам нужно возвратиться к добрым, старым нравам, иначе погибнем.
— Убирайтесь вы к чорту, Николай Семенович! — резко оборвал я нашу беседу.
Он в пол-оборота гневно посмотрел на меня, и мы расстались.
Лесков начал против меня некоторые враждебные действия. В «Петербургской Газете» он напечатал против меня две статейки[355]. В одной он усомнился в подлинности, пересказа мною сообщения профессора Павлова, высланного из Петербурга в Киев за статью о тысячелетии России еще в 62-м году[356]. Престарелый профессор, бывая у меня в Киеве, рассказал мне о том, что в сороковых годах Гоголь приезжал в Киев, и профессора университета во всем своем составе являлись к великому писателю, который остановился у некоего Юзефовича[357], а Гоголь вышел к ним в приемную и, как показалось представлявшимся, с большой важностью поздоровался с ними. На самом деле, вероятно, Гоголь был сконфужен и не знал, что им сказать.