Ситенский рассек воздух линейкой и передал ее мне, должно-быть, как символ власти.
— Народец отпетый, — молвил он. — Предупреждаю. Эту болванку зовут Полторацкой. По-видимому, от нее придется совсем отказаться. Но помни, — тут он потряс пальцем перед самым носом высокой девочки, — что опекун сдерет тогда с тебя шкуру.
— А она пожалуется, — сказала «жидовочка», — потому что нет такого права, чтобы драться.
— Я скоро могу выбрать себе попечителя, — весело сказала Полторацкая.
— Ну, тебе еще два года ждать до попечителя.
— Нет. Всего год. Мне уже тринадцать. Я законы знаю.
— А дважды два не знаешь. Дерево!
Ситенский топнул на нее ногой.
И ушел. Служил он в губернском акцизном управлении.
Надо было спешить. Трех мальчиков я уже через неделю сплавил в гимназию. Евреечку тоже. С прочими же детьми и с Полторацкой мне пришлось возиться, что называется, до кровавого пота. Однажды я пришел в класс раньше обыкновенного и застал Полторацкую в слезах. Ухо у нее было красное и вздуто. Не сразу рассказала она, в чем дело. Но вдруг, откуда что взялось. Глаза ее загорелись ненавистью. Она стала бранить Ситенского и кричать, что он «не смеет, не смеет, не смеет».