— А у вас есть еще стихи?
— Есть.
— Дайте мне.
— Если вы их одобрите, я их пошлю в печать, — сказал я.
Мария Николаевна — так звали ее — взяла тетрадку и попросила разрешения переписать. Еще бы не разрешить!
— Их напечатают, конечно! — вскричала она.
Полонский и Майков, в самом деле, приняли их, и они появились в журнале «Пчела» и «Кругозор»[147]. Она и их выучила наизусть.
Я часто стал видаться с нею. Видался в управе, когда она приходила по делам мастерской, обнаруживая непонимание дела, и каждый раз озаряя всех своей красотой; видался на квартире у ее брата Иосифа. Когда он заболевал и напивался до богоискательства (см. мой роман «Прекрасные уроды»), мы просиживали над ним с Марией Николаевной ночи: его надо было не пускать из дому, занимать, развлекать, но все же он убегал и возвращался темнее земли, грозя покончить с собою. Мария Николаевна страдала: она любила брата. А однажды нервы ее так натянулись, что она не выдержала, и случился с нею истерический припадок. Но и в истерике, обыкновенно уродующей женщину, она оставалась прекрасной.
У меня создалась потребность смотреть на Марию Николаевну, как на картину.
— Вот, вот, на нее хочется только смотреть, глаз бы не оторвал! — соглашался Карпинский.