В подражание Коцебу, драматург той же эпохи Василий Федоров написал пьесу «Русский солдат или хорошо быть добрым господином». Герою пьесы, добродетельному помещику Доброву грозит разорение. Но «сердечно» управляемые им крестьяне продают все свое имущество и приносят ему 10000 руб. Но в их жертве нет больше нужды, так как отставной солдат, бывший крепостной Доброва, уже принес своему барину шкатулку с драгоценностями, захваченными им на войне. Далее следует еще более умилительный эпизод со старостой помещика Доброва, которому предлагается «вольная», на что тот отвечает: «Перьва спрошай, пойду ли я на волю? Да что я себе баю, спрошай последнева из нашей братьи, так и тот, не погневайся… в глаза те наплюет: да храни господи! и думать от такова барина на волю — вить он нам отец!»
В представленной впервые в Петербурге 13 ноября 1803 г. пьесе Н. Ильина «Великодушие или рекрутский набор» на сцене демонстрировалась деревня, жители которой так бедны, что не могут собрать даже пяти рублей, но зато здесь процветают высокие добродетели и главной из них почитается преданность барину и казенным интересам. Одна из героинь пьесы, крестьянка, учит своего сына исправно уплачивать подати: опоздать в уплате — «стыдно», — говорит она, — «подумают, что ты ленив, плохо работаешь, не промышляешь на казенную потребу». Между тем пьесы Ильина, по словам Аксакова, производили при своем появлении в Москве и Петербурге такое сильное впечатление, даже восторг, какого не было до тех пор, как мне сказывали театралы-старожилы. Я видел много раз эти пьесы на сцене, когда они были уже не новость, и могу засвидетельствовать, что публика и плакала навзрыд и хлопала до неистовства». Иностранец, видевший пьесу Ильина или Федорова, должен был таким образом воочию убедиться в отеческом отношении помещиков к крестьянам.
Однако, иностранный гость не так легко поддавался обману, Хотя очень многое и ускользало от его взора. Фигуры мерзнущих у подъездов кучеров, конечно, бросались в глаза. Но кто из путешественников мог заглянуть, например, в столичные девичьи, существовавшие во всех богатых домах?
Девичья вставала на рассвете и работала целый день. Тут обшивали барских детей и прислугу, делали столовое и носильное белье, вязали на зиму теплые вещи и ткали ковры, покрывала и скатерти. Отсюда выходили тончайшие вышивки по батисту, тюлю, кисее, бархату и атласу, требовавшие каторжного труда и терпения. В девичьей шились иногда экономным «барыням» и богатые бальные туалеты. Громадного напряжения требовали также тонкие кружева, «паутинки» и «решетки». Часто над одним платьем две «девки» сидели по несколько месяцев. В летнее время такая работа была особенно мучительна, так как требовала большой чистоты рук, чтобы работа вышла из пяльцев совершенно чистой. Мытая вещь теряла уже свой вид, а, следовательно, и цену. Нерадивых секли, а старательные сами осуждали себя на безбрачие. «Вот еще, учила, учила девку, выучила, да и выдавай ее замуж. А кто же мне шить-то будет? «Если же случалось, что какая-либо девушка, несмотря на строгий присмотр, готовилась стать матерью, ей стригли волосы, одевали в белое посконное платье и отсылали в деревню на скотный двор.
Однако, швеи редко оставались в девичьих продолжительное время; постоянное напряжение глаз уже в молодые годы притупляло их зрение, превращая их со временем в полных инвалидов. Тогда девушку отсылали в деревню коротать на завалинке свой век; теперь ей разрешалось выйти замуж. «Пеньюар весь сплошь вышит гладью, — рассказывает бытописатель той эпохи, — дырочки, фестончики, городки, кружочки, цветочки, — живого места, что называется, на нем не было — все вышито… Двенадцать девок два года вышивали его… Три из них ослепли».
В знатных домах случалось, что вся приближенная к барам прислуга обрекалась на безбрачие, так как считалось, что «обзаведение семьей» лишает службу при господах «ревности и усердия». «Боже сохрани, бывало, если который из любимых слуг семьей вздумает обзавестись — никогда не позволяла», — описывает одну помещицу современник. «Муж, дети и то мизерное подобие хозяйства, которое самая бедная, зависимая от господ раба непременно ухитрится завести вокруг себя, как только что выйдет замуж, — читаем мы далее, — все это претило ей уже по одному тому, что предаваться всецело служению своей госпоже такая женщина не могла. Что бы ни заставили ее делать, она непременно будет отвлекаться мыслями к тому грязному, душному углу, где у нее в зыбке пищит ребенок. От нее и такой опрятности, как от других, нельзя требовать; как ни мойся она перед тем, как бежать к барыне, всегда от нее разной гадостью будет вонять. А самое главное то, что ночью ее уже не будет в девичьей, где вся женская прислуга, имевшая непосредственное отношение к господам, должна была постоянно находиться налицо».
Разврат в помещичьей среде принимал иногда чудовищные формы, перед которыми бледнеет западное право первой брачной ночи (ius рrimае nоctis). Тем не менее Джемс Эббот, посетивший Россию в 1840-х годах, имел смелость отметить в своих мемуарах, что «старинные феодальные привилегии помещика в отношении невест среди крепостных постепенно исчезают, хотя меня уверяли, что это еще встречается».
Крепостные гаремы в столице были, конечно, редкостью. Однако, и здесь ряд дворян держал при себе крепостных одалисок, именовавшихся на языке того времени, «канарейками». Отставных военных при их наездах в Петербург, постоянно сопровождало несколько крепостных девушек. В Справке из дел III Отделения о привлеченном по делу декабристов Осипе Горском сказано нижеследующее: «Сперва он содержал несколько (именно трех) крестьянок, купленных им в Подольской губернии. С этим сералем он года три тому назад жил в доме Варварина. Гнусный разврат и дурное обхождение заставили несчастных девок бежать от него и искать защиты у правительства, — но дело замяли у гр. Милорадовича».
Тяжелая была также жизнь купеческой прислуги.
Не имея права владения крепостными, купец, выдав сестру или дочь за мелкого чиновника, тотчас покупал себе крепостных слуг на его имя. Если же чиновной родни не оказывалось, то слуг нанимали из оброчных. За «дерзостные поступки» купцы сами своих слуг не наказывали, а обращались к своему квартальному, прося «сделать надлежащее распоряжение». Внизу следовала приписка: «При сем прилагаются три рубля на розги». Вслед за этим из части являлся унтер-офицер, «хожалый», уводивший жертву на расправу.