Напрасны были все усилия власти скрыть от постороннего взора все учащавшиеся случаи убийств помещиков и поджогов имений. Мемуары того времени полны упоминаний о «своевольстве» и «упорстве» бунтующих крестьян. Один французский врач отметил, что «каждый год подобного рода печальные факты имеют место на московской земле. Но самая глубокая тайна их окутывает и если по крайней мере, вы не проезжаете по таким зловещим местам, вы ничего обо всем этом не услышите». Автор изданного в Лондоне в 1846 г. памфлета «Eastern Europe and the emperor Nicholas» также подтверждает, что «полная тайна окутывает все, касающееся убийства крепостными их господ». «Столичные дворяне, — записал известный художник Орас Верне, посетивший Петербург в начале 40-х годов, — весьма часто не решаются даже выехать в свои поместья из боязни бунтов». «Дворяне же, открывшие несколько лет тому назад в своих поместьях школы, — сообщает Ле-Дюк, — частью их закрыли». «Они удваивают строгости: боязнь увидеть ускользнувшую из-под их власти добычу заставляет взять в руки молот, чтобы еще крепче заковать кандалы».
«В это время, — пишет о сороковых и пятидесятых годах П. П. Семенов-Тян-Шанский — не проходило года без того, чтобы кто-либо из помещиков в ближайшем или более отдаленном округе не был убит своими крепостными. В газетах об этом, конечно, никогда не писали, но известия о таких случаях были совершенно достоверны, подтверждаясь и снизу, через крепостных, и сверху, через общих наших родных и знакомых, так как дворянство всех губерний нашей центральной черноземной области было непосредственно в родстве, свойстве или знакомстве. Это продолжалось непрерывно до 1858 г».
Если в этот грозный период крестьянских восстаний являлась необходимость сосредоточить где-либо большое количество крестьян, за ними устанавливался особый полицейский надзор. Когда в конце 40-х годов приступили к постройке Петербургско-Московской ж. д., то для надзора над 35 000 крестьян, завербованных на работу, было организовано особое железнодорожное управление, во главе с генералом кн. Белосельским-Белозерским. В виду сложности задачи по поддержанию «порядка» при столь значительном скоплении крепостных людей, предусмотрительный генерал рекомендовал строителям дороги «устраивать места для наибольших скопищ рабочих в тех пунктах, которые были бы окружены непроходимыми болотами и имели бы выход только по немногим дорогам, хорошо защищаемым».
«Когда началась Крымская война, — пишет П. Кропоткин, — и по всей России стали набирать ратников, возмущения крестьян распространились с невиданной до тех пор силой. Бунты приняли такой грозный характер, что для усмирения приходилось посылать целые полки с пушками, тогда как прежде небольшие отряды солдат нагоняли ужас на крестьян и прекращали возмущения».
Крестьянское движение несомненно сыграло крупнейшую роль в деле уничтожения крепостного права. И когда, наконец, борьба крестьян с крепостническим дворянством достигла, в середине ХIХ столетия, предельного напряжения, последовали вынужденные «реформы 1861 года». Новое положение устраняло дотоле непреодолимое препятствие к экономическому развитию отсталой страны. В период, предшествовавший реформам, стало уже совершенно очевидным, что крепостной крестьянин является дурным работником, а его хозяин — плохим предпринимателем, не умеющим ни управлять имением, ни крепостной «мануфактурой». С другой стороны, непомерная эксплуатация помещиками труда крепостных вредно отражалась на естественном при росте крестьянского населения, на что не могло не обратить внимания и правительство. Все это привело к тому, что против крепостного труда стала высказываться влиятельнейшая часть буржуазно-либеральных элементов дворянства, самым тесным образом связанных с бюрократическими верхами. Они стали понимать, — заметил один историк, что «сук, на котором они не без удобства сидели, дал серьезную трещину и чтобы не упасть, им приходится подумать о том, как бы удобнее сойти с него самим».
Министр государственных имуществ Киселев в середине 40-х годов докладывал комитету по устройству дворовых людей, что «в отношении фабричного и заводского дела ныне признано уже за неоспоримую истину, что наемный труд несравненно выгоднее работ, производимых крепостными, тем более, что владелец, для содержания одного крепостного работника, должен кормить целую семью и уплачивать за нее подати и повинности».
Даже такой отъявленный крепостник, как гр. Ал. Бобринский, был вынужден резко изменить свои взгляды, когда ему пришлось спешно восстанавливать расстроенные имения отца. Прославившиеся впоследствии сахарные заводы Бобринского, положившие основание его огромному состоянию, дали ему возможность на деле убедиться в преимуществах наемного труда, вследствие чего старый крепостник оказался сторонником реформ.
Ликвидация крепостного труда давала возможность свободного выбора рабочей силы, а также включения в оборот скрытых дотоле капиталов крепостной буржуазии, открывая, таким образом, широкий путь росту внутреннего рынка. Однако, ни огромные преимущества наемного труда, ни даже разразившийся экономический кризис не убедили бы правительство в необходимости реформ без наличия упорной борьбы со стороны самого крестьянства. Потребовались десятки лет упорной борьбы, целые потоки крови, тысячи семей, сосланных за «бунты» в Сибирь, чтобы правящие верхи осознали, наконец, необходимость уничтожения крепостного права.
Тем не менее, в 50-х годах среди крупного дворянства, близкого к правящим сферам и лучше других осведомленного о катастрофическом положении страны, еще оставался целый ряд непримиримых крепостников. Когда Александр II высказал впервые свое намерение осуществить крестьянские реформы, министр юстиции гр. Панин, как передает В. В. Берви (Н. Флеровский), «не стесняясь кричал на весь Петербург, что нужно повесить того, кто подал императору подобную мысль».
Неудивительно, что при таких условиях проект осуществления «реформ» почти не двигался вперед. Белинский писал Анненкову: «Дело об освобождении крестьян идет и вперед не подвигается». Характерно, что в изданном в 1852 г. наставлении для образования воспитанниц женских учебных заведений еще говорилось: «Берегите крепостное право, как учреждение божественное, как божью заповедь».