С большим трудом мы взобрались на корабль, где, благодаря свойствам нашего климата, ничто не испортилось и не сгнило. Мы обошли пустынную палубу; осмотрели маленькую пушку, из которой стреляют в китов гарпунами; осмотрели груды канатов, огромный якорь и якорную цепь около него. Потом спустились внутрь, но прежде я забежал в штурманскую будку и страшно обрадовал отца, найдя там совершенно сохранившийся компас.
В каютах мы нашли полную обстановку, а в кухне даже всю необходимую посуду. В кубрике и в боцманской мы нашли довольно много инструментов. Все это, правда, было сбито в кучу от толчка, полученного кораблем, когда он, сжатый льдами, был выкинут на сушу.
В трюме оказалось много китового жира и китовых пластинок, известных под названием китового уса, а также связки тюленьих шкур и запас каменного угля. Осмотр машины показал, что она, хотя и съехала немного со стоек от сильного удара, но была в исправности.
Желая узнать еще что-нибудь о «Вашингтоне», мы отыскали каюту капитана. Мы надеялись найти судовой журнал, но тот, видимо, был взят с собой экипажем, покинувшим борт корабля. На столе капитана мы нашли только клочок бумаги, залитый какой-то жидкостью, и в расплывшихся строках отец смог прочесть лишь обрывки слов: «…tas… mir… 1881…а…»
— А нам везет здорово, — смеясь заметил Семен Степаныч, — это очень хороший подарок. Не нужно на первое время перевозить сюда уголь и машину!
— Это называется, — добавил Успенский, — не бывать бы счастью, да несчастье помогло. А, впрочем, владельцы судна могут сюда еще возвратиться…
Отец покачал головой и, подняв с пола кусок газеты проговорил, указывая на дату:
— Апрель 1880 года… Вероятно, в это время они выехали на промысел, а это было почти семь лет тому назад…
Он задумался и проговорил будто сам с собой:
— Тас… мир… 1881 год… В этом году, первого марта, на Екатерининской набережной бомбой Гриневецкого был убит Александр II…