Бревна нодьи уже успели плотнее прижаться одно к другому, и из огненно-пурпурной щели выбрасывались то синие, то красные язычки пламени. Казалось, что они старались лизнуть верхнее дерево как можно повыше.
«А почему я не сушу полевую сумку? - вспомнил Митя, глядя на огонь.- Внутри ее, наверное, целая лужа».
Внутренность сумки разделена перегородкой. Одна половина, где были блокнот, карандаши, патроны и компас, оказалась совершенно сухой. В другой была вода. Митя посмотрел на товарища и, убедившись, что он спит, размахнулся, чтобы бросить в огонь промокшие спички, но, одумавшись, не сделал этого. Он старательно разложил спички на сухие портянки, надеясь просушить их, а сумку повесил на сучок так, чтобы ее мокрая сторона была ближе к огню.
Снежинки щекотали шею, лицо и руки. Митя набросил на плечи ватник и сел лицом к нодье. Взгляд его упал на вынутый из полевой сумки компас, и он взял его в руки.
Но что это? Магнитная стрелка компаса не хотела успокоиться. Она непрерывно дрожала, отклоняясь то в одну, то в другую сторону. Митя положил компас на землю, думая, что стрелка дрожит от неустойчивого положения. Но это не помогло: стрелка продолжала дрожать… Может быть, пурга влияет? Бывают же магнитные бури, Митя об этом читал в книгах. Бури, пурга для того и существуют, чтобы нарушать спокойствие. Надо полагать, и «Сеня ничего не скажет нового, если разбудить его. «Разбудить?..» Митя посмотрел на спички. «Зачем же будить? Пусть спит. Пусть отдыхает». И так понятно в той стороне север, а в этой юг; просека, с которой днем пошли направо, теперь находится на севере, значит, в ту сторону придется пойти утром. Что же тут непонятного?.. Лучше порисовать немножко, воспользоваться случаем: не так уж часто приходится ночевать у нодьи.
В освещенном пространстве продолжал кружиться снег, шумел лес, пуще прежнего играли язычки пламени. Конечно, здесь, на месте, написать картину нельзя, здесь можно сделать только заготовки, наброски, варианты, наметить пропорции. Но Митя так увлекся рисованием, что позабыл все свои неприятности. Теперь он находился целиком во власти творческого воображения, которое, словно на крыльях, то поднимало его туда, где шумят верхушки девственного леса, чтобы оттуда он мог увидеть, как внизу, около нодьи, беседуют двое молодых охотников, то уносило его в будущее, и перед его мысленным взором возникала уже написанная маслом картина, которую рассматривают люди, много людей… А карандаш быстро-быстро бегал по шероховатой бумаге блокнота: ложились линии, тени, полутени; понадобились цветные карандаши, и они тоже смело и быстро забегали по листу бумаги; рисунок Мите не понравился, и художник перечеркнул его самым жирным черным карандашом. На следующей странице все началось заново. Мите вспомнились: охота на первую белку, рябчик под прицелом, скачущая по шесту куница, и все это он пририсовал к первому варианту рисунка - на ели изобразил раненую белку, на сучок сосны посадил рябчика, по шесту, протянутому чьими-то руками к сухостою, заставил скакать зверя наподобие кошки.
За спиной шевельнулся спящий Сеня, и Митя Кушманов вздрогнул. Неприятный холодок охватил все его тело, а руки машинально потянулись к портянке, на которой сушились спички.
Нодья уже сгорела до половины бревен; полевая сумка, спички и другие отсыревшие вещи успели просохнуть, Митя собрал их обратно в сумку и лег.
Усталость и волнение сделали свое: он заснул сразу и крепко.
Богатырским сном спал и Сеня. Он проснулся лишь тогда, когда от бревен нодьи остались только горбыли.