— Великий государь! Горячий государь! Смелый государь! — урывками восклицал он. Больше ничего ведь и нельзя было сказать тут.
— Да, он, полагаю, такой государь, который имеет право требовать, чтобы его любили, — заметила Беранжера, внушительно взглянув на него.
— О-го-го! Имеет, конечно! — вскричал Бертран. — Могу уверить вашу милость, в этом он не новичок. Он от многих требовал любви, и многие требовали того же от него. Прикажете их перечесть?
— Прошу вас не трудиться, — промолвила она, выпрямляясь.
Бертран только в ужимке излил свою ярость. Но ему все-таки хотелось кое-что прибавить.
— Вот что только скажу вам, принцесса! Я дал ему прозвище Да-Нет. Смотрите ж, берегитесь! Он всегда двояк: то голова пылает, а сердце холодно, то сердце в пламени, а голова как лед. Он будет стоять и за Бога и за врага Господня; будет стремиться к небесам и вожжаться с адом. С яростью поднимется он высоко, со смехом упадет. Ого! Он будет за вас и против вас; он будет спешить и медлить; он будет свататься за вас и отвергать вас, будет петь мадригалы и, ах, вдруг закаркает, как ворон. В нем нет никакого постоянства, ни прочной любви, ни ненависти, нет глубины и мало веры.
Беранжера встала.
— Бертран, вы раздражаете себя и меня также, — сказала она. — Таких речей между государем и его другом не должно бы быть.
— Разве я не друг ваш? — с горечью спросил он.
— Вы не можете быть другом царственной особы, — спокойно возразила Беранжера.