— Если бы ты, друг мой, попался мне во время твоей последней вылазки, — продолжал Ричард, — я повесил бы тебя на осине, каков ты ни на есть рыцарь. Глупец! Неужели же ты воображаешь, что стоит из-за твоего бесстыдного брата пускаться на такое предательство? Если он всегда у тебя перед глазами, неужели ты не можешь поступать лучше него? Надеюсь, можешь. Убирайся-ка восвояси и вот что скажи королю Филиппу: мы с ним клялись честно поступать, если же он опять нарушит клятву, у меня найдется про него кое-что такое, что разнесет его. Что же касается тебя, епископ Бовский (старый вояка-священнослужитель), мне ничего не известно, каково твое участие в этом деле, и я склонен отнестись к тебе милостиво. Если в тебе, старик, осталось еще хоть сколько-нибудь Божьей благодати, удели немножко своему господину. Научи его служить Богу, как ты сам Ему служишь, — и я постараюсь этим удовольствоваться.
Затем он обратился к самому воинственному из всех троих и сказал ему гораздо нежнее, потому что действительно любил его:
— Гильом! Надеюсь, что следующий раз наша встреча будет на лучшем поле брани и бок о бок со мной. Но если мне случится опять встретиться с тобой лицом к лицу, берегись меня!
Он грозно поднял руку.
Никто из них не нашелся сказать ни слова и удалился со смущенным лицом. Это показывает, по мнению некоторых особ, что сила Ричарда заключалась в самой его цели. Но не таково было мнение де Бара, не таково и мое собственное. Во всяком случае, встречаясь с ними впоследствии, когда Ричард уж наладил дружеский и союзный договор с королем Танкредом и возобновил раньше заключенный с королем Филиппом, он держал себя с ними совершенно искренне. Тем не менее, он завладел Мессиной, как и обещал, и построил на стенах ее большую башню, назвав ее Друг Грифон. Затем победитель послал за своей сестрой и за Жанной и по-царски отпраздновал Рождество Христово в покоренном городе.
Но еще не все беды миновали. Между победителями и побежденными постоянно происходили поединки. Зимние вьюги задержали королеву-мать, Ричард все рвал и метал, видя, что его войска тают, но он еще не замечал худшей стороны дела. Пороки подтачивали его рать, ревность грызла огорченное сердчишко короля Филиппа, а злоба — сердце Сен-Поля. Этот граф, которого поддерживал Герден, решил непременно убить короля английского. С ними был заодно, или готов был идти вместе, де Бар. Впрочем, его ненависть вовсе нельзя было считать твердой. Одни люди ищут искушений, другие поддаются им: де Бар был из последних.
А искушений было вдоволь, ведь Ричард был самый бесстрашный человек на свете. Раз он простил нанесенную ему обиду, она больше для него не существовала. Он был рад видеть де Бара, рад с ним играть, болтать, браниться, ворчать — словом, это был самый лучший из врагов. Однажды, не спеша направляясь домой с соколиной охоты, он забавлялся фехтованием с этим французом, а вместо копий им служили трости. По-видимому, ни тот, ни другой не относился к этой борьбе серьезно, покуда конь Ричарда не споткнулся об скатившийся камень и не сбросил его с седла. Это случилось близ городских ворот. Посмотрели б вы тогда, как изменился вдруг де Бар!
— Но, но!.. Вперед! — заревел он, одержимый бесом разрушения, и напал на Ричарда, словно желал растоптать его.
На этот воинственный крик целая толпа молодцов-французов и брабантцев выбежала отовсюду с копьями в руках. Но Ричард был уже на ногах и успел вполне понять, в чем дело. Он был один, но при нем был меч. Он обнажил его и сделал шага два к де Бару, который вдруг встал перед ним, тяжело дыша. Копейщики, которые могли бы разнести его в клочки, остановились, выжидая приказания. Еще секунда — и Ричард увидел, что он спасен. Он подошел к де Бару и сказал:
— Знай, де Бар, что я не допускаю у себя над головой никаких других криков, кроме: Георгий Победоносец!