— Благослови ее Господь! Она мне верная жена, и верно уж спасется. А все-таки вот что я тебе скажу, Герден: если б она не была моей женой, ей следовало бы быть твоей. Мало того — это еще может случиться.
— Ты говоришь зря о таких вещах, которые никому из людей не дано знать.
— О! Но я-то знаю! — возразил Ричард. — Оставь меня: я хочу помолиться!
Жиль ушел прочь и уселся на краю холма, продолжая смотреть на Иерусалим.
Если Ричард и молился, то лишь в глубине души: губы у него не шевелились. Но я думаю, что в эту минуту полного поражения сердце его окаменело. Бурливо встречал он радости свои, спокойно принимал победы, а горести глубоко замыкал в себе. Такие Натуры, думается мне, не обращают внимания ни на кого. Бог ли карал его, или люди — ему было все равно. Жиль расслышал только одно:
— Что я сделал, то сделал. Избави нас от лукавого! Он не прощался со своими надеждами, не просил напутствия на свой новый путь. Повернувшись спиной к святым местам, он опустил свой щит и начал спускаться с холма в холодную тень долины.
Если он сам изменился, если душа его была убита, безнадежна, то таков же был и его обратный путь. В тот же день он снялся с лагеря и повернул обратно к морю, к Аскалону. Наступила бурная погода, его застигли ливни, он вязнул в трясине, дрожал в лихорадке. Он терял дорогу, своих людей и любовь этих людей. Нашла лагерная зараза и разрасталась, как грибы. Люди гнили заживо до мозга костей. Они умирали с пронзительными криками и, крича, проклинали его имя. Один из них, пуатуец Рольф, которого он знал хорошо, повернулся к стене своим почерневшим лицом, когда Ричард пришел его проведать.
— Рольф, неужели и ты, братец, отворачиваешься от меня? — спросил его король.
— Да, государь мой! — отвечал Рольф. — Ведь из-за этих-то твоих подвигов жена моя и дети околеют с голоду, или она сделается развратницей.
— Жив Бог! — проговорил Ричард. — Не допущу этого.