— Покажите мне ваши зубы! — сказала она. — Хорошие крепкие зубы, но гораздо крупнее моих. Руки велики, и уши тоже — старайтесь скрывать их! Ну, теперь покажите ногу!
Она нагнулась на краю постели, Жанна протянула ногу.
— Она меньше, чем я думала, но гораздо больше моей, — заметила королева, потом вздохнула и откинулась назад.
— Бесспорно, вы очень высокого роста, — продолжала она. — Вам двадцать три года? Мне еще нет и двадцати, а в меня уже были влюблены пятьдесят человек. Аббат из Пуатье говорит, что вы красивы. Вы и сами того же мнения?
— Не мое дело, мадам, думать об этом, — отвечала Жанна довольно сдержанно.
— То есть вы хотите сказать, что вы сами это знаете прекрасно, и я думаю, что это правда, — заметила Беранжера. — У вас чудный цвет лица и чудная фигура, но все-таки женская. Теперь посмотрите на меня внимательно и скажите, как вы меня находите? Положите свою руку сюда и сюда, и туда, потрогайте мои волосы, вглядитесь хорошенечко в мои черные глаза. Волосы мои до колен, когда стою, и до полу, когда сижу. Я — дочь короля. Разве вы не находите, что я красива?
— Да, мадам. О, мадам!.. О, государыня, — говорила Жанна, едва в силах стоять перед тем, что рисовало ее воображение. А королева (зеркала больше не было перед ней, и ее воображение ей уже ничего не рисовало) продолжала разливаться в жалобах:
— Когда я жила еще при дворе отца, его поэты прозвали меня Студеное Сердце за то, что я была холодна к любви. Любили меня и мессир Бертран де Борн, и мой кузен граф Прованский, и граф Оранский, и Рембо, и Госельм, и Эбл де Вантадорн. А вот нашелся человек холоднее меня, а я запылала страстью. А вы очень любите короля?
На такой вопрос, предложенный так спокойно, Жанна омрачилась. Он прогнал всякое сознание опасности, он затронул в ней чувство собственного достоинства.
— Я так глубоко люблю короля, королева Беранжера, — воскликнула она, — что надеюсь заставить его меня возненавидеть со временем.