Жиль вошел в городские ворота, и Жанна ему не мешала. Два дня не было его. И уже являлась причина думать ей иначе: узник перестал распевать. Но в эту самую минуту из города вышел человек, одетый цыганом, и заговорил с ней. То был Коджа, ассассин-гонец с письмами.
— Ну, что, Коджа? — спросила Жанна, еле держась на ногах.
— Повелительница! Эрцгерцог не желает смерти королю: он — человек достойный. Но многие другие желают: западные короли, родственники маркиза, а больше всех — кровный брат Мелека. Один из его людей, насколько могу судить, теперь — там, у Мелека; это — твой земляк, госпожа.
Перед мысленным взором Жанны вдруг встало видение: опять этот бессмысленный прокаженный, как мрачное пятно на залитой солнцем равнине; стоит он на белом камне и почесывается. И почудилось ей, будто он запрыгал с выступа на выступ, грозя пальцем, показывая свое безобразное лицо, шипя безъязычным голосом…
— Повелительница! — начал было Коджа. Но она повернулась к нему лицом, вскинула свои смятенные глаза и прошептала:
— Я молюсь, молюсь!.. Ужели Бог не сжалится? Коджа пожал плечами и промолвил:
— Очень нужно Богу жалеть людей! И без того уж конец света в его власти. Мелек-король и этот нормандский навоз уже у него на глазах. Может ли кто, кроме Бога, знать, чем все кончится? Как может Он жалеть о том, что положил в своей премудрости? Скажу одно: если король умрет, умрет и тот человек!
Жанна высоко закинула голову и проговорила:
— Нет, Коджа, король не умрет!.. Но если до завтра этот человек не выйдет вон из города, я пойду разыскивать его.
Ранним утром Жиль вышел из ворот и завернул за угол рва, направляясь в ту сторону, где сидела Жанна. Голова его была опущена на грудь.