И Ричард исколотил его до того, что кровь хлынула у него из ушей; потом разложил его у себя на коленях и, как школьнику, исполосовал ему всю спину ножкой от стула. Такая унизительная расправа имела и унизительные последствия. Жилю представилось, что он опять монастырской школе, и ему спустили штанишки.
— Меа culpa, mea culpa (виноват)! — заревел он. — Ваше преподобие! Сжальтесь надо мной, простите!
Наконец, Ричард выпустил его из рук и швырнул на постель.
— Реви, покуда не заснешь, шут гороховый! — проговорил он. — Осел ты преблаженный! Я уж два часа как слышу, что ты храпишь, сопишь и во сне ворочаешь своим ножом. Спи, человечек, спи! Да только помни: чуть ты зашевелишься опять, я снова отдую тебя.
Жиль заснул и проспал до бела дня, пока не заслышал голос короля Ричарда, требовавший, чтоб ему подали завтрак.
Тюремщик явился, весь бледный, бормоча:
— Тысячу раз прошу прощенья, государь! Тысячу раз прошу…
— Неси скорей поесть, Дитрих! Да позови цирюльника, — перебил его Ричард. — Ну, а когда эрцгерцогу вздумается еще подослать убийцу, пусть он выбирает такого человека, который знал бы свое дело, а этот — сущий пачкун! За мою память он уже третий раз дал промах. Ну, убирайся прочь!
А Жиль лежал ничком на постели и представлял собой противную картину. Королю подали завтрак — кружку вина и кусок белого хлеба. Цирюльник подровнял ему бороду, причесал волосы, одел его во все чистое. Затем, отослав своих слуг, король, как кошка, подкрался с другого конца комнаты к постели и хлопнул Жиля сзади так, что тот подскочил на воздух.
— Вставай, Герден! — приказал ему Ричард, — и скажи мне, что тебе стыдно самого себя; а затем выслушай, что я тебе скажу.