— У меня был сын, Фульк!
И грубиян же был Весельчак! Десять лет истязал он Филиппа. Под конец, как известно, он вел беспутную жизнь, служил врагам дома своего отца; но при жизни Ричарда он повиновался ему.
Ричард принудил Филиппа заключить перемирие на несколько лет и двинулся в глубь Турени, затем — в Анжу, но не для того, чтобы сидеть там смирно. Никогда он не знал покоя; казалось, он не знал и сна, не знал никакой отрады. Он ел с жадностью, но никогда не досыта; пил много, но никогда не допьяна; он пировал, но не чувствовал веселья; охотился, сражался, но все безрадостно. Он наотрез отказался повидаться с королевой, которая в то время находилась на юге, в Кагоре.
— Она мне не жена! — крикнул он. — Пусть себе отправляется домой!
Самые соблазнительные послания то и дело присылались к нему через самых соблазнительных посланцев от его брата Джона, Мы, мол, оказали тебе такую-сякую добрую услугу в Лачгедоке: того-то повесили, этого наградили. Так что же скажет на все это наш любезный брат и повелитель? Братец Ричард каждому говорил одно и то же.
— Пусть май любезный братец сам придет ко мне.
Но любезный братец так и не явился.
Никто не знал что делать с королем. Никому он ничего не говорил про свои дела; никто не осмеливался с ним заговорить. Аббат Мило так пишет в своей книге:
«Король Ричард вернулся из Штирии, как человек, который восстал бы, принес с собой замогильные тайны шепчущих привидений и погружался в них. Словно червь какой подтачивал его жизненные силы или прогрыз дыру у него в мозгу. Не знаю, что за дух, кроме дьявола, мог им овладеть. Знаю только, что он ни разу не посылал за мной, чтобы следовать моим указаниям в духовных делах, — ни за мной, ни за каким-либо другим духовным лицом, насколько мне известно. Он ни разу не приобщался, и, по-видимому, не ощущал в этом потребности, а, в сущности, он очень в этом нуждался».
В таком-то состоянии, словно кем-то бешено подгоняемый, прожил Ричард три года — таких года, что и одного было бы довольно, чтобы извести всякого другого, обыкновенного человека. Но в нем огонь все еще пылал на свободе: его глаза ярко горели, его ум был остер, а голова свежа (когда он давал им волю). Какая у него была тогда цель жизни? Сама смерть, по-видимому, смотрела косо на такого человека. Или, может быть, она считала его своим хорошим сборщиком душ? Только два обстоятельства были совершенно ясны: он посылал в Рим гонца за гонцом и вернул своей супруге взятое за ней приданое. Это могло означать лишь развод или решение оттолкнуть от себя жену. Несомненно так и поняли сторонники королевы. Но она сама все еще жалостно цеплялась за трон; и чем сильнее была ее надежда, тем больше разрасталась ее сторона.