Виконт, конечно, не явился.
— Он наш! О-о, он наш! — ликовал Сен-Поль, Потирая руки.
Виконт останавливал его:
— Не будьте так уверены: он может послать вместо себя Гастона или Меркаде. Или, если найдет на него, он вдруг нагрянет к нам с такой силой, что нам не справиться. Мне кажется, ты разыграл дурака, Сен-Поль.
— Нет, я сыграл роль помещика, который хочет изловить раба.
— Однако твой раб без малого в сажень ростом, и вооружение у него подходящее, — возразил виконт, от природы человек сухой.
— Мы его повалим, ухватим за пятки, мы вырвем ему его долгие руки, этому бессердечному бешеному тирану! Двух прелестнейших дам он ввергнул в горе. Пусть же он сам испытает горе!
Так говорил Сен-Поль, уверенный в себе. Все это время королева жила в Кагоре в обители белых монахинь, и, вероятно, чувствовала себя счастливее, чем когда-либо. Граф Джон уведомлял ее обо всех обидах Ричарда. Можете мне поверить на слово, Сен-Поль до того ревностно отстаивал ее, что было бы почти оскорблением для него, если б она оттолкнула его помощь. Но она испытывала чистую радость самоотвержения и не хотела ничего слышать против короля Ричарда, Даже когда ей сообщили (и с вескими доказательствами), что он ведет в Риме переговоры, она ни словом не обмолвилась своим друзьям. В душе она любовалась собой, начиная находить отраду в своих муках, как большинство женщин.
— Пусть он меня не хочет! Пусть хоть трижды отречется от меня, как отреклись от Тебя, Иисусе Боже мой сладчайший! — возносила она мольбы свои Распятию на стене. — Хоть Тебя так отвергли. Ты не перестал любить. В Тебе, думается мне, женщина пересилила мужчину.
Ей доставляло острое наслаждение чувствовать каждый новый удар, который ножом резал ее трепетное сердечко. Раз или даже два она писала принцессе Элоизе французской, которая жила в Фонтевро, во владениях короля Ричарда: