— Иди спать, спать, мой сокольничий! Уж поздно! — воскликнул он.
Евстахий отодвинул свой стул, встал, поцеловал графу руку, а сестру — в лоб, поклонился аббату и вышел, напевая какую-то песенку. Мило удалился, слуги тоже откланялись почтительно.
Ричард встал во весь свой молодой исполинский рост и прищурился.
— Гнездись, гнездись, моя пташечка! — тихо вымолвил он.
Жанна раскрыла свои алые губки. Медленно встала она со стула у огня, но все ускоряла шаги, подходя к Ричарду; наконец, она бросилась к нему в объятия,
Своей правой рукой он обнял милую, а левой приподнял ее личико за подбородок и, сколько хотел, мог любоваться ей. Чисто по-женски она упрекнула его за эту ласку, которая, в сущности, была ей очень приятна.
— Мой повелитель, как я подам тебе чашу и поднос, когда ты так крепко меня держишь?
— Ты сама — моя чаша. Ты — мой ужин.
— И порядочно тощий, бедный мой! — возразила она, в душе радуясь его шутке.
Потом, в сердечном разговоре, когда Жанна сидела на коленях у Ричарда, она вряд ли вполне ему принадлежала: ее тревожили многие посторонние вопросы. Для него в данную минуту не существовало ни воспоминаний, ни сомнений, и он пробовал нежно успокоить ее. Ее тревожили огни на северном склоне горизонта, на которые Ричард не обращал внимания.