— Пустите меня, я позову ваших женщин! Он попытался разнять ее руки, но она стиснула зубы и держалась крепко, как взбешенное, визжащее, рычащее, затравленное животное. Молча боролись они некоторое время.
— Так нет же! Пустишь ли ты меня наконец? — проговорил он в отчаянии и силой разомкнул ее безумные руки.
Она упала на пол и смотрела вверх на него. Такого безнадежного горя еще никогда не видывал он на таком искаженном лице. Теперь он и сам убедился, что она не в своем уме.
Еще раз провела Элоиза руками по лицу, как бы смахивая с него паутину в осеннее утро: так она уже делала при нем и прежде. Хотя она вся еще дрожала, хотя ее трясла лихорадка, голос вернулся-таки к ней.
Благодарю! Благодарю Тебя, о мой Христос Спаситель! со вздохами вырвалось у нее — Иисусе мой Сладчайший! Теперь я могу сказать ему всю правду!
Если б тогда же выслушал ее Ричард, это было бы лучше для него же, но он не стал слушать. Борьба раздражила его. Если она была сумасшедшая, то и он обезумел: он рассердился как раз тогда, когда ему нужно было иметь больше всего терпения.
— Правду! Клянусь Небом! — вырвалось у него. — Ах, точно мне еще мало этой правды!
И он ушел, оставив ее одну трепетать.
Спускаясь вниз по длинному коридору, он слышал визг, крик, суетливое топанье многочисленных ног. Оглянувшись, он увидел, что мимо него торопливо пробежали женщины со свечами. Крики стали глуше и умолкли. Ее усмирили…
Ричард поехал к себе домой на ту сторону реки и проспал десять часов подряд.