— Да, мой грех, Мило! — рыдая, подхватил Ричард.
— О, Господи! Да нет же, по-моему! — отозвался старый священник. — Ты, государь, являешься лишь тем, чем твои предки сделали тебя. Но заметь теперь мои слова: жертвуя собой, ты можешь сделаться совсем иным. И тогда-то, если на тебе останутся лишь обычные грехи зараженного человека, ты еще сможешь угодить Всемогущему Богу исполнением того, что ты один способен совершить, — благодетельным самопожертвованием.
— Какую же жертву могу я принести? — спросил молодой король.
Мило привстал на стременах с самым восторженным видом.
— Видишь ли, господин мой! — начал он. — Вот уж два года, как ты носишь знак этого самопожертвования, но ничего еще для этого не успел совершить. А за эти два года избранный престол Господень подвергался поруганию, стал лоханью язычников. В оковах томится Честное Древо, это неоцененное сокровище, этот Жезл Благодати, этот знак свободы. Святой Гроб разверзнут, Антихрист царит везде. О, Боже, Боже! (тут аббат погрозил высоко поднятым пальцем). Долго ли все это будет продолжаться? Ты меня вопрошаешь о грехе и о самозаклании? Смотри же, вот твой путь!
Король Ричард мотнул сперва своей головой, а потом головой своего коня.
— Поезжай назад. Мило! Оставь меня! — сказал он, пришпоривая своего коня, и вскачь понесся прочь по серому долу.
Дружина всадников остановилась в Туаре и расположилась на ночлег в монастыре ордена Савиньи. Король Ричард все держался особняком, ел мало, говорил еще меньше. Всю или почти всю ночь он молился, стоя в одной рубашке на коленях в часовне, держа перед собой обнаженный меч вместо креста. На следующее утро, с первыми петухами, он созвал своих челядинцев и еще до зари погнал всех в дорогу с такой поспешностью, что не было еще полудня, как перед ними показался храм женского монастыря Фонтевро, словно груда темных скал.
За милю до городских стен король спешился и попросил своих разоружить его. Он отцепил от пояса свой меч, снял шлем и кольцо, плащ и кафтан с вышитым гербом, а также пояс своего родного края. Так, лишенный всех знаков своего высокого сана, одетый лишь в панцирь, с непокрытой головой, безоружный, пеший, он вступил в городок Фонтевро среди своих конных людей. Но не мог Ричард снять с себя свой царственный рост, царственный взгляд, повелительную поступь: все это с избытком заменяло то, чего он сам себя лишил.
Народ падал перед ним на колени. Многие, особенно женщины с детками, закутанными в большие платки, юноши и девушки хватали его за руку или за край панциря, чтобы, приложившись к ним, получить малую толику той благодати, которая, вестимо, дается королям от Бога. Приблизившись к церкви, он преклонил колена и опустил голову на грудь. Горе, по-видимому, как мороз, заледенило его нутро: он выпрямился, как окоченелый, и решительно пошел вперед. А никому и в голову не приходило, что этот король, подымавшийся по широким ступеням навстречу брату — покаянник!