Репортеры ждут, не сгоняя улыбок с лиц.
Слово берет седоусый кочегарский старшина Маслыко, «папаша», как почтительно зовет его машинная команда.
Он — первый ударник Владивостокского порта, восемнадцать лет подряд шуровавший в топках ледокольного буксира «Казак Поярков».
— Та чего мы говорить будем? — недоумевающе басит Маслыко и странно слышать его мягкий украинский говор на японском пароходе в корейском порту. — Та ваши ж фараоны нас на берег не спускают.
Японец ни секунды не задумывается.
— Гаспадин моряк, — вежливо отвечает он, — идет доздь, вы промокнете, на улицах грязно.
— Та я ж не сахарный, — шутит старшина. — Вот дипломаты собрались, — удивленно разводит он руками, — не могут по совести сознаться, што заслабило. Все с тонкостями: промокнете, грязно… тю на вас! — возмущается Маслыко и показывает репортерам широкую, слегка сутулую от долголетней работы кочегарскую спину.
…Корейцы приплыли к тихой пристани. Возбужденно галдя, они сходят на берег. Родина встречает их тремя чиновниками портовой полиции, черными, как могильные жуки, жандармами. Здесь же, у склада, начинается проверка. Полицейские роются в узлах, свертках, бесцеремонно отбрасывая просмотренное, покрикивая на женщин, торопливо собирающих вещи. На безопасном расстоянии, чтобы не достал сапог жандарма, скучились портовые рабочие, успевшие забросать жмыхами первый трюм «Амакуса-Мару». На широкоскулых, отливающих янтарной желтизной лицах застыло напряженное любопытство: как никак люди жили в стране большевиков, где работают только восемь часов и которую так ругает Накура-сан[6] — синдо[7] пассажирского причала, высланный из Владивостока. Острополые широкие шляпы из рисовой соломы и цветные блузы с белым круглым клеймом на спине делают грузчиков не отличимыми один от другого. В круг вкраплены иероглифы — название фирмы, у которой они работают. На левой руке закреплена шпагатом дощечка с номером. Фамилию грузчика заменяет номер, паспортом является круг с иероглифами.
— Хай сказится такая родина! — в сердцах восклицает Маслыко. — Ни одного японца нима, штоб в грузчиках находился. Все в полицейских мундирах, все в начальниках. И до чего ж корейцы терпеливый народ! Сидят на чумизе, уродуются за фунт дыму. Забитые люди. Сами себя дешевят.
— Стопори на поворотах, папаша, — предупреждают его кочегары.