Когда Федор вернулся, она сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела в пламя печи. Марченко мрачно ходил по комнате.
— Ты что ж, паря, неделю в Берлине и никому знать не даешь? А?
Катя снизу посмотрела на Федора. Глаза её, блестящие, с дрожащим отражением огня, казалось, жили отдельной от нее жизнью.
— Работы накопилось за отпуск, Николай Васильевич, — но, понимая, что это не отговорка и что, все- таки, они были близкие и неплохие люди, Федор решился:
— Да и дома такая беда, что никак не опомнюсь.
— А у тебя что?
— Сестру арестовали, — быстро ответил Федор и, не останавливаясь, стараясь не глядеть на Катю, стал рассказывать о своей поездке домой и в Москву.
Марченко слушал и сердито сопел. Катя смотрела на Федора так, что он знал — она больше не сердилась на него ни за письмо, ни за долгое молчание, а только боялась, как бы не пострадал он.
— Вот такие дела получаются. Что делать — не знаю.
— У Николая Васильевича тоже несчастье.