— Вы что, майор, ставите меня в дурацкое положение? Я же вам русским языком говорю, что смотрю на дело, как на вздор. Агент — официальное лицо — говорит, что видел вас, а вы говорите, что там не были. Вы понимаете, что вы делаете?
— Товарищ полковник, не могу же я взять и наговорить на себя того, чего я не делал! Ваш агент, по-видимому, с кем-то меня спутал.
— Нет, я вижу, вы не боевой майор, а баба! Вы сами вынуждаете меня передать дело следователю, а это для вас означает арест. Понятно?
— Как вам угодно, — делая вид, что тоже рассердился, ответил Федор.
— Но пеняйте на себя: если вы там были и отрицаете это, то у вас есть особые причины скрывать посещение английского сектора. Вы понимаете, что значит подобное подозрение?
— Я ничего не могу прибавить к тому, что сказал, товарищ полковник.
— Теперь не «товарищ», а «гражданин», — зло заметил Колчин и опять позвонил.
— Уведите арестованного, — не глядя на Федора, приказал вошедшему солдату.
Через полчаса Федор сидел в уже настоящей тюремной камере. Решетчатое окно снаружи было снизу на три четверти закрыто козырьком. Погоны, орденскую планку, пояс, подтяжки у него забрали.
«Нет, скажи я, что был в кино, то началось бы: — а что вы там делали? А почему немецкая машина? А гражданское платье? И подвел бы под трибунал. А так, если Карл не сознался, ничего они не сделают… А если сознается?… Тогда, в лучшем случае, демобилизация и высылка в Союз с «волчьим билетом»… А приказ Соколовского?»