В четвертый раз псаломщик выходил на улицу.
— Ну, что, летит? Летит? — сыпались вопросы, едва он возвращался. — Ужели на такую отчаянность решится?..
— Кто его знает? Не разберешь… Гуторят, гуторят, а толком не поймешь…
Часов около двенадцати сам стражник Адрианов пошел в разведку.
— Летит! — сказал он, возвратившись, и залпом выпил стакан водки.
Дьякон важно перекрестился:
— Упокой, господи, душу отрока сего!
Утром односельчане провожали Антона в «губернию».
От имени общества Кузя Толоконцев сказал прочувствованную речь. Она отняла у оратора и слушателей три минуты. Кузя больше топтался и заикался, чем говорил:
— Лети, браток, — сказал он, — и не забывай камуницку партию, котора возносит тебя, как ангела, под облака… и не забывай нас, а на дорогу, пока до губерни добьешься, вот возьми — обчество миром жалует…