Поклонились егеря атаману и казакам:
— Спасибо вам крепкое! Спасибо.
Заволновались обрадованно, зажужжали, высыпали на улицу. А один из них, с большими серыми глазами, пылко обращаясь к другим, воскликнул:
— Братцы! Бежим от солдатской каторги на Дон, на Понизье или в дикие горы кавказские. В полку нас не помилуют. Забьют, засекут шомполами!
И тут произошло такое, чего турбаевцы совсем не ожидали. Егеря со злобным остервенением стали срывать с себя треуголки, мундиры, пояса, бляхи, бросая все это в костер. От сукна и войлочных валеных шляп повалил густой смрадный чад. Ветер понес его белыми размашистыми космами вбок от села.
Егерям дали переодеться в старые домотканные обноски. Через полчаса пестрые торопливые фигуры, в которых ничего уже не было солдатского, группами по два, по три человека вышли за околицу. Скоро они скрылись, затерялись в зелени убегающих к горизонту хлебов.
XII
Как дым от пожара летит над степными просторами, так облетела весть о турбаевских событиях всю Полтавщину. Помещики всполошились, но временно стали мягче обращаться с своими подданными, чтобы не довести их до непоправимого ожесточения, подобно Турбаям. Крепостные же крестьяне и казаки, которых казацкая старши́на постепенно переводила на крепостное положение, лишая воли, тайно шептались между собою и с надеждой ждали таких же взрывов и в других местах. Власть стала лютой и злой, подозрительно присматривалась к малейшим признакам непокорства. Начался сыск, доносы.
Турбаевские ходоки были на второй же день арестованы на шляху, у переправы через Ворсклу, и отправлены в градижскую тюрьму. В ту же тюрьму вскоре был посажен арестованный в Лубнах Осип Коробка. Его судили, обвинили в подстрекательстве к бунту и приговорили к наказанию плетьми на месте преступления, то-есть в Турбаях. Но ехать туда для исполнения приговора никто не решался, и Коробка оставлен был сидеть до общего суда над турбаевцами.
Остапьевский помещик Петр Федорович Базилевский, похоронив братьев и сестру, поднял невероятный шум. Он немедленно собрался в дорогу и поскакал в Петербург с огромной жалобой к царице. Екатерина передала дело всесильному вершителю судеб государственных — Потемкину. Базилевский повернул обратно и вместе с другими братьями стал осаждать любимца царицы многочисленными прошениями о розыске и наказании убийц, и даже об уничтожении села Турбаи.