— Ой, как трудно-то! Сначала, то снег лепил хлопьями, то бушевала сильная вьюга, то снежные заносы утомляли в конец мои ноги. Потом пошла распутица, грязища по дорогам… Великим постом во время разлива особенно трудно странствовать. Местами вода до колена. Холодная как лёд! Сколько я намучился! Ноги страшно устают. Едва бредёшь. А дорогою идёшь да всё думаешь: как-то примут, дадут ли переночевать, накормят ли? Подходишь к деревне, — сердце смущается. Уж так смиряешь себя, так смиряешь… Попервоначалу тяжело было протягивать руку Христа ради. Того и гляди, что обругают: «Праздный бродяга! дармоед! тебе, бездельник, лень работать!» Благо, если попадётся хозяин, который сам был странником. Всего натерпелся: и голоду, и холоду! Главное — весь мокрый. Надо посушиться около печки, а тебя ведут в нетопленную избу. Много раз доводилось ночевать в холодных хатах в мокрой одежде. А на завтра опять тоже. Тяжело! А сколько укоризн и разных скорбей дорогою от лихих людей. Всего бывало! У хохлов очень одолевали собаки. Большие, злющие, — не знаешь, как и обороняться. В каждом доме держат по две по три собаки. Без палки и не ходи: не то свалят с ног, не то укусят. Иной странник сгоряча пустит палкой в собаку, — и только хуже: мигом облепят со всех сторон! Нет, уж палки не выпускай из рук. Пусть собаки за неё хватают, а сам держись покрепче. Вот не хотите ли прочитать стихотворение о странничестве?
И он опять мне преподнёс книгу с сорока четверостишиями.
— Как же вы доехали до Иерусалима?
— Бог помог! Нашлись добрые люди, которые не оставили меня в моём странствии. Около сорока рублей истратил я на дорогу до Иерусалима. Деньги все вышли. Стал переколачиваться кое-как на письмах. Что выпишу на письмах, на то и куплю хлеба. Так вот и переколачивался все дни в Иерусалиме. Чужая сторона слёз не понимает, и я написал домой, что дело заехано, а средств нет. Прислали немного. Теперь хватит мне на первое время.
— Ну, а как вы путешествовали по Святой земле? Как ладили с арабами да с греками?
— Всюду побывал! Ходил и в караванах, и отдельно. Среди поста отправились мы в Назарет и на Фавор. Не очень приятный был путь. Много было у нас смятений от турецких угроз. Стращали нас и бедуины-мусульмане. Но Бог миловал: остались живы и целы. Раз пошли мы самостоятельно, двадцать два человека, к колодцу Самарянки. Нас окружили турки и стали требовать в роде подати за проход чрез их город Наблус. С женатых брали меньше. Тогда, чтобы поменьше платить им, мы все себя выдали женатыми. Все паломницы, и старые и молодые, разошлись по паломникам, как бы жёны их. И смех, и горе! Тогда-то, впрочем, не до смеху было. Мы так были напуганы турками, что решились убежать ночью. Перелезли через каменную ограду и страха ради мусульманского бросились сколько было сил по незнакомой дороге. Темно. Постоянно сбивались с пути. А сами дрожим от страха: вот, вот нагонят! Большую тугу испытали мы в ту ночь! Только на утро, когда мы могли рассмотреть окружающую местность, немного успокоились. Шутка ли: бежали, мне кажется, вёрст тридцать!
Теперь крестьянин-поэт хочет изложить все свои впечатления в стихах. Я попробовал исправить несколько четверостиший и отказался: слишком много ошибок против правил стихосложения.
Когда я с ним прощался, он низко кланялся и приговаривал:
— Покорно благодарим за ваше неоставление!
Во второй палубе я наткнулся на кучку мужчин, среди которых ораторствовал счетовод из С. — Петербурга о своих, как он выражался, мытарствах по канцеляриям, чтобы получить заграничный паспорт.