«Ни одна государыня в Европе, говорит Рейтенфельс, современник царя Алексея, не пользуется таким уважением подданных, как русская. Русские не смеют не только говорить свободно о своей царице, но даже и смотреть ей прямо в лице. Когда она едет по городу или за город, то экипаж всегда бывает закрыт, чтобы никто не видал ее. Оттого она ездит обыкновенно очень рано поутру или ввечеру. Царица ходит в церковь домовую, а в другие очень редко; общественных собраний совсем не посещает. Русские так привыкли к скромному образу жизни своих государынь, что когда нынешняя царица (Наталья Кириловна Нарышкиных), проезжая первый раз посреди народа, несколько открыла окно кареты, они не могли надивиться такому смелому поступку. Впрочем, когда ей объяснили это дело, она с примерным благоразумием охотно уступила мнению народа, освященному древностью.

«Русские царицы проводят жизнь в своих покоях, в кругу благородных девиц и дам, так уединенно, что ни один мущина, кроме слуг, не может ни видеть их, ни говорить с ними; даже и почетнейшия дамы (боярыни) не всегда имеют к ним доступ. С царем садятся за стол редко (Царь обедает обыкновенно один, а ужинает по большой части вместе с царицею.) Все занятия и развлечения их состоят в вышивании и уборах. Нынешняя царица Наталья хотя отечественные обычаи сохраняет ненарушимо, Однако ж будучи одарена сильным умом и характером возвышенным не стесняет себя мелочами и ведет жизнь несколько свободнее и веселее. Мы два раза видели ее в Москве, когда она была еще девицею. Это женщина в самых цветущих летах, росту величавого, с черными глазами на выкате, лице имеет приятное, рот круглый, чело высокое, во всех членах тела изящную соразмерность, голос звонкий и приятный и манеры самые грациозные».

Мейерберг, бывший в Москве лет десять прежде, при царице Марье Ильичне Милославских, рассказывает, что «за столом государя никогда не являлись ни его супруга, ни сын, (Алексей Алексеевич), которому тогда было уже десять лет, ни сестры, ни дочери его. Уважение к сим особам столь велико, что они никому не показываются. Из тысячи придворных едва ли найдется один, который может похвалиться, что он видел царицу или кого либо из сестер и дочерей государя. Даже и врач никогда не мог их видеть. Когда, однажды, по случаю болезни царицы, необходимо было призвать врача, то прежде чем ввели его в комнату к больной, завесили плотно все окна, чтоб ничего не было видно, а когда нужно было пощупать у ней пульс, то руку ее окутали тонким покровом, дабы медик не мог коснуться тела. Царица и царевны выезжают в каретах или в санях (смотря по временам года), всегда плотно и со всех сторон закрытых; в церковь они выходят по особой галерее, со всех сторон совершенно закрытой. Русские так благоговеют пред своею царицею, прибавляет Лизек, что не смеют на нее смотреть, и когда ее царское величество садится в карету или выходит из нее, то они падают ниц на землю. Особое благоговение и уважение народа к царице, которым иностранцы объясняли эту чрезмерную недоступность к их особе, объясняется очень просто тем обстоятельством, что всякий, кто позволил бы себе какой либо поступок, хотя мало и вовсе неумышленно нарушавший требования такой недоступности, тотчас подвергался всем строгостям дворской подозрительности, а след. и всем возможностям попасть в самую страшную беду. Ни для кого не проходила даром даже нечаянная встреча с царицею: тотчас начинались розыски и допросы, не было ли какого злого умысла. Так, однажды, 26 апреля 1674 г. во внутренних переходах дворца случилась какая то встреча стольников с экипажем царицы, ехавшей на богомолье в Вознесенский монастырь. Началось дело, розыск и допросы. К сожалению до нас дошли только отрывки этого дела, именно несколько допросов, из которых однако ж не видно, в чем собственно были виновны стольники.

«182 года апреля в 26 день стольник Иван Васильев сын Дашков допрашиван, а в допросе сказал: как великая государыня царица шла с дворца в Вознесенский монастырь и в те поры Василий Федоров сын Полтев шел перед колымагою государыни царицы низом, а как он шол, в ворота ль или через Красное крыльцо, того он не видал. Иван Иванов сын Бутурлин сказал: как великая государыня царица шла с дворца в Вознесенский монастырь, и как она великая государыня будет, идучи с дворца, в воротех, и в те поры он Иван его Василья (Полтева) великия государыни царицы за колымагою видел, а в вороталь он Василей за колымогою шол или через Красное крыльцо, того он не видал. Стольник Михайло Иванов сын Прончищев сказал: шол он за великою государынею царицею Наталиею Кириловною от мовные лестницы дворцом и для де поспешения обежал он на Постельное крыльцо лестницею, где стрельцы стоят, для того, что его обмарали и обрызгали грязью. И обежав, встретил великую государыню царицу под переходами, что под садом. И в той моей вине воля его великого государя, виноват пред Богом и перед великим государем; а передо мною и за мною бежали многие стольники: князь Федор Вяземский, Михайло Бунаков, Михайло Собакин, а иным стольникам имян не упомнит, потому бежали скоро».

Вероятно за свою вину стольники из чину были отставлены, но вскоре, чрез три дня после допросов, прощены: «апреля в 29 день государь пожаловал, велел им быть по прежнему. Указ великого государя сказал Иван Кирилович Нарышишн Авраму Лопухину».

Котошихин сказывает, что если царице случится куда ехать, то кареты или каптаны (зимние возки) бывают закрыты камкою персидскою, как едут Москвою, или селами и деревнями. Во время пеших выходов около них на все стороны носили суконные полы, чтоб люди их зреть не могли. В церкви они стояли в особых местах, завешанные легкою тафтою; да и в церкви, в это время, кроме церковников бояр и ближних людей, иные люди не бывали. Только одни церковники, в необходимых случаях, видали государыню. Самые необходимые, по уставам церкви, выходы и выезды, напр. в кремлевские церкви и монастыри совершались большею частью ли ранним утром или по ночам, что наблюдалось также и при въездах в монастыри во время отдаленных богомольных походов.

В 1572 г. мая 31 царь Иван Васильевич, приехав с царевичами и царицею Анною (Колтовских) в Новгород, остановился на ночлег в монастыре у Спаса на Хутыне. Он въехал в монастырь часа за три пред заходом солнца, и после обычных церковных встреч обедал там в игуменской келье, в вышке, со всем своим двором, с Новгород, владыкою и со всею монастырскою братьею. Царица приехала в монастырь в первом часу ночи (после солнечного заката). Для ее двора было занято 8 особых келий, «стоять княгиням и боярыням»; кельи были на этот случай загорожены с монастыря досками. При отъезде из Новгорода царица Анна ходила молиться в собор Софии Премудрости Божии, и прикладывалась к мощам Ивана да Никиты Новгор. чудотворцев. Выход этот совершен был однако ж ночью, в субботу 16 августа[150].

Это свидетельство об одной из первых цариц мы можем пополнить подобным же свидетельством о богомольных выездах последней царицы, Евдокии Лопухиных, которая, находясь в заточении, в Покровском Суздальском монастыре, иногда выезжала оттуда, тайно, на богомолье в монастырь Козьмы Яхромского чудотворца (Влад. губ.) Вот что рассказывал на допросе об этих приездах игумен Яхронского монастыря Симон: «Наперед приезжали слуги Покровского монастыря и очищали кельи, где царице стоять; отбирали у пономарей церковные ключи и сказывали монахам, чтоб из келий на время царицына приезда не выходили. Царица въезжала в монастырь в карете за стеклами, после полуден; ехала прямо к соборной церкви и входила в церковь ограждена красными сукнами, скрытно. Игумен и монахи никогда ее не видали. Она слушала вечерню, а после подъезжала к кельям, в которых стаивала, в карете ж закрыта, и в кельи вступала ограждена сукнами. — В ночное время входила в церковь и отправляла всенощное пение (заутреню) и литургию, а бывало ли молебное пение, того ни игумен, ни монахи не знали, потому что в церкви в то время не были, никого близко к церкви не подпускали. Службы отправляли приезжие с царицею попы, а на крылосе пели приезжие ж с нею монахини. После обедни игумена и братью в трапезной церкви царица кормила своим привозным столом, пища была: рыба, питье — мед. Потчивали служители царицы. После стола, когда монахи шли из трапезы домой, по кельям, те служители указывали им, чтоб они кланялись за стол царице к ее кельям и они кланялись по трижды в землю и поклонясь, расходились по кельям. В той же трапезе делили и деньгами, игумену давали по гривне, братьям по 6 денег. Игумен на приезде царицы в навечерии подходил к ней с хлебом и стоял у крыльца; и по докладу дневальных, тут всегда стоявших, пускали его в сени, а в сенях по приказу царицы принимали у него хлеб монахини. А в другой приезд пущен был пред нее царицу, и она его спрашивала: какою казною построен в том монастыре иконостас? и он донес, что строен мирским подаянием и келейными своими деньгами. Царица его поблагодарила и отпустила немедленно, а у руки ее он игумен не был. Пря выезде царицы из монастыря игумен с монахами выходили за ее каретою, за монастырь и в след ее кланялись ей царице по трижды в землю и поклонясь, возвращались в монастырь»[151].

Хотя это свидетельство относится уже к началу XVIII века (оно взято из дела 1721 г.), тем не менее оно служит точною характеристикою всех тех подробностей и обстоятельств, при которых обыкновенно в течении XVI и XVII ст. совершались монастырские богомолья цариц. Царица Евдокия, оставалась до конца дней представительницею, а сначала и поборницею старинных привычек, старинных обрядов и порядков быта. Очень естественно, что она сохраняла эти порядки даже и: в то время, когда они были в царском быту отвергнуты и совсем забыты.

Но, само собою разумеется, что скрываясь от глаз народа, от всяких общественных, публичных собраний, вообще от людских глаз, царица, как и все другие знатные женщины, не лишала себя любопытства и удовольствия смотреть на публичные действа и собрания, каковы были торжественные церковные действа и крестные ходы, торжественные встречи иноземных послов, торжественные обеды за царским столом и т. п. На церковные торжественные действа, совершаемые обыкновенно в Кремле, она смотрела, потаенно, из окон Грановитой палаты вместе со всем семейством. Туда патриарх обращал к ней крестное осенение и благословение. Так, 28 марта 1675 г., совершив обряд шествия на осляти и возвратившись с собору, патриарх, сседши с осляти, благословил крестом государя и потом осеиил крестом ко Грановитой палате царицу, царевичей и царевен и напоследок, кроме того, осенил руками[152]. Есть такое свидетельство, что царица сматривала из окна своего терема и торжество государева венчания на царство. Когда короновался царь Федор Иванович, его супруга Ирина (Годуновых), по свидетельству Горсея, сидела в своем тереме у окна на престоле, в великолепной одежде, с венцом на главе; кругом ее стояли боярыни; народ, увидав ее, здравствовал ей[153]. Этот терем в то время, по всему вероятию, стоял над сводами царицыной Золотой палаты, где теперь собор Спаса, и таким образом наличною стороною выходил на площадь к большим соборам, так что из окон всегда можно было видеть совершаемые там церемонии. Тот же Горсей рассказывает еще, что когда были привезены им из Англии разные подарки царю и в том числе заморские животные, которых привели и поставили для смотра перед дворцом, именно особой породы белый с черными пятнами бык, лягавые и борзые собаки и два льва в клетках, — то из окон дворца на эти диковины смотрела вместе с царем и царица Ирина.