— Да, Надежда, красота ее славна по всему Поморью; и, бывало, не проходило дня, чтоб за нее не сватались удалые воины, знаменитые витязи и даже князья варяжские.
— И она никого из них не выбрала?
— Никого. Минвана предпочитала всем женихам своим одного чужеземца. Этот чужеземец был я, Надежда!
— Ты?.. — прервала с живостью девушка, и рука ее тихо опустилась вниз с плеча юноши. — Ты? — повторила она, перебирая в руках конец своего голубого покрывала. — Так зачем же ты на ней не женился?
— Затем, что я давно уже любил другую.
— Другую?..
— Да, мой друг! Я не знал ее, но кроткий небесный ее образ не покидал меня ни днем, ни ночью; она, как невидимый ангел-хранитель, о котором мне говорил отец твой, была всегда со мною; она одна казалась мне прекрасною. О, как тосковало по ней мое сердце! «Найду ли я тебя когда-нибудь, — говорил я, проливая слезы. — Где ты? Ты, которую я не умею назвать по имени!..» Да, мой друг, я не знал еще тогда, что ее зовут Надеждою. Когда Минвана открылась мне в любви своей, я отвечал ей, что ищу не товарища в битвах, но скромной подруги, что русский любит защищать кроткую и боязливую супругу, а не делиться с нею славою на поле чести. Если б ты посмотрела, Надежда, что сталось тогда с этою надменною девою, как обезобразил гнев прекрасные черты лица ее, как запылали местью ее дикие взоры!.. Нет, мой друг, ничто в целом мире не может быть отвратительнее лица молодой девушки, когда оно выражает не скромность, не доброту, а неистовый гнев и мщение! Когда я вспомню эту гневную Минвану, ее охриплый от бешенства голос и погляжу на тебя, моя кроткая Надежда… о, во сколько раз ты ее прекраснее! Заговоришь ли ты — словно горлинка застонет; улыбнешься — словно солнышко проглянет!.. Да посмотри на меня, радость дней моих! — продолжал Всеслав, глядя с восторгом на свою невесту. — О, промолви хоть одно словечко, ненаглядная моя! Скажи мне, любишь ли ты меня?
Надежда не отвечала ничего, но рука ее лежала снова на плече юноши, и, когда их взоры встретились, Всеслав прочел в голубых очах ее такую беспредельную любовь, что сердце его сжалось от какого-то ужасного предчувствия. Ах, бедный юноша не смел верить своему счастью: он пугался этого неизъяснимого блаженства; ему казалось, что в здешнем мире нельзя быть столь благополучным. И кто не испытывал на себе самом этой горькой истины? Кого не заставало горе с полною чашею в руках? Мы веселимся с друзьями, упиваемся нашим минутным блаженством — а беда тут как тут; не видим конца нашему счастью — а беда стучится под окном.
— Что это батюшка нейдет! — сказала, помолчав несколько времени, Надежда.
— Если это тебя тревожит, мой друг, — прервал Всеслав, — так пойдем к нему навстречу.