— Пришлось бы умирать! — подхватил старый воин. — Я слышал, что государь великий князь больно изволил разгневаться, и когда ему сказали, что Всеслав ушел, то чуть в сердцах не поколотил самого Вышату. Э, да как легок на помине! — продолжал седой воин, поглядев в окно. — Посмотрите-ка, никак, это он на своем сивом коне сюда тащится.
— Точно он! — сказал Тороп. — Да только не тащится, а, кажись, рысью бежит… какой рысью — вскачь!.. Эх, как он свою сивку-бурку по бокам-то хлещет!.. Видно, спешное дело, коли его милость изволит так гарцевать в чистом поле!.. Вот и подъехал… О, да каким молодцем соскочил с коня!.. Смотри, пожалуй, как будто бы лет двадцать с плеч свалилось… Ну недаром же это!
— Добрые вести, молодцы! — вскричал Вышата, входя в избу. — Добрые вести!
— Что, что такое? — спросил Якун, который один не встал с своего места, когда ключник вошел. — Уж не война ли с греками?
— За что нам с ними воевать?
— Так не прибавили ли жалованья варяжской дружине? Давно бы пора!
— Полно, брат Якун, будет с вас и того, что дают. Ведь каждый варяг получает из великокняжеской казны…
— Да, только это впятеро против нашего брата киевского ратника, — прервал седой старик.
— Нет, молодцы, — продолжал Вышата, — не о том речь. Мы уговорили великого князя показаться народу. Сегодня он выедет поохотиться на Лыбедь и, может быть, заедет сюда. А, Тороп, ты здесь?
— Как же, боярин! — отвечал Тороп, поклонясь в пояс.