— Кто?.. Я, боярин?
— Да, ты.
«Ого, — подумал сказочник, — вот он до чего добирается! Ну, Торопушка, держи ухо востро!»
— Как бы сказать твоей милости, — продолжал он вслух, — не любить мне его не за что и добром-то нечем вспомянуть: я от него сродясь и одного рубанца[105] не видывал. Ономнясь, в Усладов день, я до самой полуночи потешал ваших молодцов, он также слушал мои сказки; а как заговорили другие, что надобно сложиться да дать мне за труды ногаты по две с брата, так он и тягу. Я и тогда еще подумал: красив ты, молодец, и дороден, а не слыхать тебе моих песенок. Не знаю также, приветлив ли он был с нашею братьею, а я не только не слыхал от него ласкового слова, да и голоса-то его не знаю. И то сказать, мы за этим не гоняемся: кто богат да тороват, наши песни слушает да казны своей не жалеет, тот до нас и ласков; а кто ласков, того и любим.
— Хорошо, хорошо! — прервал Вышата. — Скажи-ка мне теперь, когда третьего дня он проскакал мимо тебя, не в замету ли тебе было, на каком коне?
— На каком коне?.. Постой, боярин, дай припомнить… Да… да… точно так: на борзом вороном коне.
— Без всяких примет?
— Нет, кажется, с белой на лбу отметиною!
— Ну, так и есть: это Сокол, любимый его конь.
— Подлинно сокол! Как Всеслав поравнялся со мною, так он взвился кверху ни дать ни взять, как птица.