— Постой! — сказал Стемид, наклоняясь. — Вот здесь, кажется… Что это? — продолжал он, подымая с земли большое расписное веретено. — Ну, брат, подшутил же он над тобою! Посмотри, каков твой меч!
— Как! Веретено!..
— Да, да, веретено! — повторил Стемид, умирая, со смеху. — Ай да молодец! Ну, теперь и я вижу, что он чародей.
— Ах он собака! — заревел варяг. — Постой, разбойник, вот я тебя!.. Держи его, держи!
— Полно горланить-то, Фрелаф! Не умел держать, когда был у тебя под носом, а теперь орешь.
— Ах он проклятый кудесник! Да я на дне морском его отыщу! Чтоб я не отомстил за эту обиду, я, Фрелаф, сын Руслава, внук Руальда!
— И правнук Ингелота, — промолвил Стемид. — В самом деле, этот чародей вовсе не уважает твоих предков; однако, я чаю, ты не погневаешься на меня, если я не отдам тебе этого расписного меча? Дозволь мне похвастаться им перед товарищами!..
— Что ты, Стемид! — вскричал Фрелаф. — Пожалуйста, не рассказывай никому, пока я не отомщу за эту смертную обиду. Ты знаешь наших молодцев: как попадется им на язычок это веретено, так мне житья не будет.
— Слушай, Фрелаф, — сказал, помолчав несколько времени, Стемид, — я парень добрый, так и быть, не перескажу никому о том, что видел; зато и ты не моги никогда хвастаться передо мною своим удальством и богатырством. Без меня, пожалуй, себе на здоровье, ломай дубья, бери города, разбивай кулаком стены каменные, хвастай сколько душе угодно; но при мне, если ты заикнешься об этом, а пуще коли вымолвишь хоть одно непригожее слово о княжеском отроке Всеславе, — смотри, берегись: этот меч-кладенец будет всегда со мною, и я при всех тебе его отдам… Ну, теперь пойдем — пора спать. Ах он леший проклятый! — продолжал Стемид, пройдя несколько шагов и принимаясь снова смеяться. — И пришло же ему в голову!.. Да кто ему шепнул, разбойнику, что ты храбрый витязь Фрелаф! Ну, видно, он в самом деле кудесник!
Пристыженный варяг, повесив голову, отправился вместе со Стемидом по дороге, ведущей в Киев. Он молчал как убитый и только изредка, когда громкий хохот его товарища прерывал ночную тишину, бормотал про себя, пошевеливая своими огромными усами: