— Ах, мой отец, — сказал он, — как счастлива страна, где родился этот добродетельный муж! О, верно, народ избрал его в цари свои?
— Нет, Всеслав, ожесточенные сердца не вняли гласу истины! И могли ли рабы буйных страстей не возненавидеть это чадо предвечного света? Беспорочный, он восстал среди народов, — и обличенный порок закипел местью. Вся жизнь его, как дневной свет для очей зловещего дива[95], была казнью и нестерпимым укором для этих загрубелых сынов тьмы и разврата. Образец всех добродетелей, непричастный ни единому из грехов земных, он открывал свои объятия кающемуся грешнику, согревал на груди своей злополучного и благословлял слезы страждущих. Он был мудрейшим из людей, и, как простодушное дитя, любил окружать себя невинными младенцами. И тот, чья душа была всегда исполнена сострадания к бедствиям других, остался тверд и непоколебим среди неизреченных мук и терзаний…
— Как?! — вскричал Всеслав. — Этот добродетельный муж…
— Погиб смертью преступника! — прервал старик. — Злые, надменные и лицемеры восстали против него толпою, оклеветали праведника, и тьма восторжествовала над светом. Но непродолжительно было торжество ее: низведенный на лобное место из града, где каждый шаг его был ознаменован добром, он был предан поносной казни, посреди двух уличенных разбойников…
— Злодеи! — вскричал с ужасом юноша. — О, как должно было загреметь проклятие этого праведника и проклятие божие над главами этих нечестивцев!
— Нет, Всеслав! Он шел на эту вольную смерть, как кроткий агнец, как посредник между небом и землею, как очистительная жертва за беззакония человеков. Пригвожденный ко кресту, умирая смертию преступника, он не проклинал, а благословлял убийц своих, и последними его словами были слова милосердия.
— Благословлял убийц своих?! О, нет, мой отец! — вскричал Всеслав, вскочив со своего места. — Ты издеваешься надо мною. Нет, нет, невозможно, нельзя человеку быть столь добродетельным!
— А если он, — продолжал Алексей, — во время своей жизни единым словом исцелял расслабленных, прикасался рукою — и слепой от рождения прозревал; говорил: «Восстань!» — и мертвые восставали; если он сам на третий день воскрес из мертвых и, окруженный славою, в торжестве вознесся на небеса…
— Что ты говоришь, Алексей?..
— Да, Всеслав, — продолжал старик, глядя пристально на юношу, — если этот праведник… был бог?