— Кто? Антон Антоныч? О, нет! Он говорил пресерьезно! Не правда ли, Закамский?
— Я то же думаю, — отвечал Закамский. — Мистические писатели вскружили ему немного голову.
— Немного? Помилуй! Он вовсе с ума сошел.
— Да, подчас он походит на сумасшедшего, — прервал Возницын. — Замечали ли вы, господа, что Нейгоф иногда смотрит совершенно помешанным, озирается, вздрагивает, трясет головою и как будто бы с кем-нибудь разговаривает?
— Конечно, — продолжал Закамский, — он большой чудак и даже, если хотите, ипохондрик, но вовсе не сумасшедший, он рассуждает обо всем так умно и становится странным только тогда, когда речь дойдет до чертовщины.
— Ну да! — вскричал князь. — На этом-то пункте он и помешан, у него именно то, что французы называют: une idée fixe[106]. Слыхали ли вы про одного сумасшедшего, который исправлял в Бедламе[107] должность чичероне[108], водил по всему дому посетителей, рассказывал им истории всех больных, которые в нем содержались, и говорил так умно, что посетители почти всегда принимали его за одного из начальников дома сумасшедших до тех пор, пока не подходили к одному из больных, который почитал себя Юпитером[109], тут их провожатый всегда останавливался и говорил им вполголоса: «Я должен вас предуведомить, что этот господин называет себя Юпитером и хочет попалить огнем всю землю. Да не бойтесь! Он точно Юпитер — это правда, но ведь и я недюжинный бог: я — Нептун[110] и подпущу такую воду, что мигом потушу этот пожар».
— Куда ты девал нашего колдуна? — спросил Возницын.
— Он уехал.
— Да не пора ли и нам ехать? — сказал Закамский. — Мы, помнится, князь, с тобою сегодня в театре?
— Как же! Сегодня играет Воробьева[111], а ты знаешь, я ей протежирую. Пожалуй, без меня никто не хлопнет, когда она выйдет на сцену.