— Да почему же вы думаете, — спросил я, — что Днепровская влюблена?
— Потому, что женщина с такой романической головою и чувствительным сердцем должна непременно любить, а так как муж ее вовсе не любезен, то, без всякого сомнения, она любит кого-нибудь другого и, вероятно, тоскует о том, что не может принадлежать тому, кого любит. Это так просто, так натурально!.. А впрочем, статься может, что Днепровская никого еще не любила, быть может, ее тревожит это безотчетное желание любви, эта потребность упиться страстью, слить свою душу с душою другого, и почему знать, — прибавил с улыбкою барон, — может быть, вы тот счастливец, на груди которого это бедное сердце забьется новой жизнью и перестанет тосковать.
Я покраснел.
— Ого! — вскричал барон. — Да вы в самом деле человек опасный! Знаете ли, как эта девственная стыдливость нравится женщинам? Вы прекрасный мужчина, живете в большом свете, вам за двадцать лет, и вы умеете краснеть!.. Ну, Днепровский, держись!
— Ему нечего бояться, — сказал я, шутя. — Нет человека, который менее моего опасен для женщины: у меня есть невеста, барон.
— Так что ж!
— Как что? Я люблю мою невесту, и хотя мы живем далеко друг от друга…
Громкий хохот барона прервал мои слова.
— Итак, вы любите ее заочно? — проговорил он, задыхаясь от смеха. — Заочно!.. Ах, сделайте милость, скажите мне, в какой части света этот счастливый уголок земли, где вы набрались таких патриархальных правил? Вы живете розно с вашей невестою и не смеете… О! Да вы прекрасный Иосиф[124], воплощенная добродетель!
— Но разве я могу принадлежать другой женщине?