— Вот жена моя! — сказал Днепровский.
Я хотел подойти и поцеловать ее руку (не смейтесь, это было лет сорок тому назад), но Днепровский предупредил меня: он бросился с испуганным видом к своей жене и вскричал:
— Что ты, Надина, что с тобой? Сядь, мой друг, сядь!
— Ничего! — прошептала Днепровская, стараясь улыбаться.
— Ты совсем в лице переменилась. Тебе дурно? В самом деле, она была бледна как смерть.
— Ничего! — повторила Днепровская, садясь на кресло, которое подал ей муж. — Это пройдет… Вчерашний бал… Я так устала!.. Не беспокойтесь! — продолжала она, обращаясь ко мне. — Вот уж мне и лучше.
— Да, да! — вскричал хозяин. — У тебя опять показался румянец… Как ты меня испугала, Надина!
— Знаете ли. Надежда Васильевна, — сказал барон, взглянув на меня с улыбкою, — если б мой приятель был так же дурен, как я, то можно было бы подумать, что вы его испугались.
— О нет! — прервал шутя хозяин. — Александр Михайлович страшен, да только не для жен. Не правда ли, ma chère?[126]
Надежда Васильевна, не отвечая на вопрос мужа, пригласила меня сесть возле себя. Разговоры людей, которые в первый раз видят друг друга, почти всегда бывают одинаковы: две, три фразы о том, что погода дурна или хороша, несколько слов о городских новостях, о балах, а иногда, если один из разговаривающих бывал в чужих краях, речь пойдет о том, что в России отменно скучно, а за границей очень весело, что у нас холодно зимою, а в Италии жарко летом, или о том, как живописны берега Рейна, как высоки горы Швейцарии и как много в Париже театров. Все это очень ново, занимательно и отменно забавно, а особливо для того, кто учился не у приходского дьячка и получил какое-нибудь образование. Мой первый разговор с Надеждой Васильевной был именно в этом роде, но она говорила так мило, голос ее был так приятен, улыбка так очаровательна, что мне показалось, будто я слышу в первый раз от роду, что в Париже есть театры, а в Швейцарии высокие горы и обширные озера. Впрочем, надобно сказать правду, я гораздо внимательнее смотрел на мою прелестную собеседницу, чем слушал ее рассказы о прекрасной Франции и благословенных берегах Женевского озера; мне все казалось, что мы не в первый раз в жизни встретились друг с другом: я где-то видел эти великолепные черные глаза, эти длинные ресницы, этот унылый, но полный жизни взгляд был точно мне знаком… Вдруг что-то прошедшее оживилось в моей памяти, и я совсем некстати, даже очень невежливо, прервал ее речь вопросом, который не имел ничего общего с нашим разговором.