— Да что с тобой говорить! — сказал с приметной досадой Двинский. — Ведь это для тебя халдейская грамота[19], любезный! Недаром сказано: не рассыпайте бисера…
— Спасибо, друг сердечный! Вот к кому применил!
— Не погневайтесь! Так к слову пришлось.
Я не мог дослушать этот ученый диспут, потому что меня отвели во флигель, где я скинул дорожное платье и нарядился в свой коричневый фрак. Потом, часу в шестом после обеда, заложили опять нашу линею, и мы все вместе отправились на сборное место целого города, то есть в лубочные ряды на ярмарку.
III. ЯРМАРКА
Верно, вам случалось не раз слушать с досадою, по-видимому, совершенно несправедливые жалобы стариков на все то, что мы называем улучшением; не смейтесь над ними, не осуждайте их! Неужели в самом деле вы думаете, что старик — если он не совсем еще выжил из ума — не понимает, что каменный, удобный и красивый дом лучше каких-нибудь деревянных неуклюжих хором, что хорошо вымощенная и опрятная площадь несравненно приличнее для всякого города, чем грязный луг, по которому и весной и осенью вовсе нет проезда, что ехать в почтовой спокойной карете по гладкому шоссе во сто раз приятнее, чем скакать в тряской кибитке по бревенчатой мостовой или изрытой колеями дороге, поверьте, он это все и видит, и чувствует, и понимает, — почему же он почти всегда предпочитает дурное старое хорошему новому? Почему? На это отвечать нетрудно — послушайте!
Один из моих столичных знакомых, который был с ребячества искренним приятелем и воспитывался вместе с деревенским моим соседом Волгиным, прошлого года приехал из Петербурга нарочно для того, чтоб с ним повидаться. Он заехал по дороге ко мне, на ту пору был у меня в гостях сын Волгина, молодец лет двадцати, писаный красавец. Я тотчас их познакомил, и, когда этот молодой человек объявил приезжему, что он месяц тому назад похоронил своего отца, мой столичный приятель залился слезами.
— Вот был человек! — говорил он, всхлипывая. — Перевелись такие люди! А молодец-то был какой!
— Полно, так ли, любезный? — сказал я, когда молодой Волгин вышел из комнаты. — Покойник был некрасив собою — вот сын его, так нечего сказать…
— Да, да! Конечно, сын хорош, а отец был еще лучше.