— Не видел ли ты, — спросил я, — маску в голубом домино и мужской круглой шляпе?
— Не беспокойся, — отвечал барон, — я проводил ее до кареты. Ну что, мой друг, мы завтра вечером вместе?
— Да!
— Какое счастье! Наконец вы умилостивились! Знаешь ли, мой друг, у меня гора с плеч свалилась? Я люблю тебя, а ты был так смешон, так смешон!.. Двинский прозвал тебя Грандисоном, а ее Кларисою…[154]
— Двинский!.. Если б ты знал, какой негодяй этот Двинский!
— Не сердись на него, мой друг, его роль также не очень забавна! Он без ума влюблен в Днепровскую, а она его терпеть не может.
— Да разве это ему дает право быть дерзким! — И, душенька! Да кого бьют, тот всегда кричит: ведь ему больно! Этот избалованный женщинами повеса может ли спокойно видеть торжество соперника, который не хочет даже воспользоваться своею победой?
— Какой я соперник? Что за победа? Я обещал Днепровской быть ее другом и больше ничего. Да поверь, барон, она и сама не думает о любви. О, мой друг! Если б ты знал, какая эта чистая, неземная душа!..
— Ого! — вскричал барон. — Неземная душа!.. Да это, кажется, любимое ее словцо?.. Ну, я вижу, в ученике прок будет: он переимчив. Однако ж скоро два часа. Что, тебе надоело шататься?
— Очень.