— Но что ж мне делать? Ты видишь, я не могу к ней ехать.
— А кто мешает тебе с нею переписываться?
— Переписываться? Что ты, барон?
— А что? Страшно? Ах ты ребенок, ребенок! Да и чего ты боишься? Разве я говорю тебе, чтоб ты писал к ней любовные письма? Пиши что хочешь, только пиши: а если б тебе и случилось иногда обмолвиться ласковым словцом, так что ж? Большая беда!
— Нет, воля твоя, барон, я никогда не решусь начать этой переписки.
— Право? Так ты и отвечать не будешь?
— Отвечать? На что?
— А вот прочти, так узнаешь, — сказал барон, подавая мне запечатанное письмо без надписи. Я развернул его, оно было от Падины.
— Не знаю, отчего замирало мое сердце, когда я читал это письмо: в нем не было и слова о любви. Надина говорила только о дружбе, о нетерпеливом желании скорее со мною увидеться, о своей скуке и об этих тиранских условиях света, которые мешают бедной женщине навестить больного друга, — одним словом, это письмо вовсе не походило на любовное, и я чувствовал, что не отвечать на него было бы не только невежливо, но даже глупо.
— Прикажете мне быть вашим почтальоном? — спросил барон.