— Ай да фабричные! — вскричал Двинский. — Ай да дворовые! Как они душат посадских! Смотри-ка, смотри! Кто это впереди?.. Так варом всех и варит!.. Ну, молодец!.. Эге! Как он их лущить начал!.. Экий чудо-богатырь! Смотри, смотри!.. Словно снопы, так и валятся!
— Что это? — сказал Иван Степанович. — Да это, никак, Филька.
В самом деле, этот отличный боец был тот самый слуга, которого отсутствие заметил мой опекун, отправляя Авдотью Михайловну домой.
— Ну, так и есть! — продолжал Иван Степанович, — Точно Филька! Эка бестия!.. Опять месяц проходит с подбитыми глазами! Вот я его, каналью!
— Что ты, любезный? — вскричал Алексей Андреевич Двинский. — Да этот Филька у тебя хват детина! Гляди, какой сокол — так и бьет с налету!.. Ну!!! Сломили, погнали посадских!.. Конец! Не долго же они держались, видно, калачника Бычурина с ними нет: тот постоял бы за себя.
Алексей Андреевич сел на свои беговые дрожки, а мы отправились пешком; завернули по дороге напиться чаю к одному старинному приятелю моего опекуна, и когда пришли наконец домой, то первый предмет, который кинулся нам в глаза в передней, был изорванный, избитый и растерзанный Филька. Он стоял, однако же, довольно бодро перед хозяином дома, который расспрашивал его о всех подробностях кулачного боя.
— Как ты смел, негодяй!.. — сказал мой опекун, бросив грозный взгляд на знаменитого бойца, у которого все лицо было на сторону.
— Полно, братец! — прервал Двинский. — Не тронь его! Ну! — продолжал он, обращаясь к Фильке. — Так ты с первого раза сбил с ног Антона-кузнеца?.. Молодец! Эй, дайте-ка ему чарку вина!
— Пошел, дурак! — закричал Иван Степанович. — Примочи чем-нибудь свою рожу! На что похож? Образа нет человеческого! Животное!
— Пойдем, пойдем! — сказал Двинский. — Я велю отпустить ему склянку живой воды: помочит денька два-три, так все затянет.