— Ну, хороши все, матушка!.. Хоть этот: я уронила платок — мимо прошел, а нет чтоб поднять — мужик!.. Ко мне чуть-чуть не сел на колени — грубиян!.. На всех смотрит в очки — невежа!.. Вот он!.. Вот он!.. Каков?.. Посмотрите, расхаживает, как ни в чем не бывало! Да, да, как будто бы не его дело!.. Какой наглец!.. Ништо ему!.. Пускай проучат!..
Авдотья Михайловна, которая ужасно боялась всяких историй, очень перетревожилась, когда до нее дошла весть об этом заговоре, она шепнула слова два Ивану Степановичу на ухо, и мы тотчас отправились потихоньку домой. Я думал, что успею в тот же вечер переговорить с Машенькою, не тут-то было! Нам объявили, что мы чем свет отправляемся назад в деревню, и приказали ложиться спать. На другой день, когда мы катились уже в нашей линее по большой дороге, как я ни заговаривал с Машенькой, но не мог никак добиться от нее толку: она дремала, притворялась спящею, а меж тем — я очень это заметил — беспрестанно поглядывала на меня украдкою. По возвращении нашем в деревню, Машенька как будто бы нарочно не отходила ни на минуту от Авдотьи Михайловны, и только к вечеру, когда мы, прогуливаясь вокруг нашей усадьбы, вышли на обширный луг перед рощею, мне удалось остаться с нею несколько времени наедине.
— Ну, что, сестрица, — сказал я, — теперь ты знаешь наверное?..
Машенька как будто бы не слышала, что я говорю с нею, и вместо ответа наклонилась и начала рвать полевые цветы, которыми весь луг был усеян.
— Ты говорила с Феничкой Лидиной? — продолжал я.
— Как же! — отвечала Машенька, не переменяя положения. — Я много с ней говорила, она премилая!
— Что? Она узнала от своей маменьки?..
— О чем?
— Разумеется, о том, родня ли мы или нет.
— Ах да!.. Что это за травка такая? Посмотри, посмотри, братец!