— Все это, Закамский, прекрасно, да напрасно, ты не только не заставишь меня верить глупым сказкам, но даже не убедишь и в том, что сам находишь их вероподобными. Ну, может ли быть, чтоб ты поверил, если я скажу, что мой покойный отец приходил с того света со мною побеседовать.
— Да, князь, ты прав: я этому не поверю, а подумаю, что ты шутишь и смеешься надо мною, однако ж не скажу, что это решительно невозможно, потому что не знаю, возможно ли это или нет. Вот если бы я сам что-нибудь увидел…
— Не беспокойся! Мы не мистики и люди грамотные, так ничего не увидим.
— Послушай, князь, — сказал Нейгоф, — ты самолюбив, следовательно, не хочешь быть в дураках, это весьма натурально, ты не поверишь ни мне, ни Закамскому — одним словом, никому, и это также естественно. Мы могли принять пустой сон за истину, могли быть обмануты или, может быть, желаем сами обманывать других, но если бы ты — не во сне, а наяву — увидел какое-нибудь чудо, если б в самом деле твой покойный отец пришел с тобою повидаться, что бы ты сказал тогда?
— Я сказал бы тогда моему слуге: «Иван, приведи цирюльника и вели мне пустить кровь: у меня белая горячка».
— Следовательно, нет никакого способа уверить тебя, что явления духов возможны, — ты не поверишь самому себе?
— Нет, мой друг, не поверю.
— О, если так, то и говорить нечего, и хоть бы я мог легко доказать тебе не словами, а самым делом…
— Что, что? — вскричал князь.
— Ничего, — сказал Нейгоф, набивая свою трубку.