— Послушайте-ка, любезный! — перервал Зарецкой, поравнявшись с певцом.
— Quid est?[65] — вскричал прохожий, повернись к Зарецкому. — Что вам угодно, господин офицер? — продолжал он, приподняв шляпу.
— Не знаете ли, где нам проехать на Троицкую дорогу?
— Ступайте прямо, а там поверните направо, мимо рощи. Вон видите село Алексеевское? Оно на большой Троицкой дороге. А что, господин офицер, что слышно о французах?
— Я думаю, они будут сегодня в Москве.
— В Москве!.. Ну, нечего сказать — satis pro peccatis!..[66] А впрочем, унывать не надобно: finis coronat opus — то есть: конец дело венчает; а до конца еще, кажется, далеко.
— И я то же думаю.
— Конечно, — продолжал ученый прохожий, — Наполеон, сей новый Аттила, есть истинно бич небесный, но подождите: non semper erunt Saturnalia — не все коту масленица. Бесспорно, этот Наполеон хитер, да и нашего главнокомандующего не скоро проведешь. Поверьте, недаром он впускает французов в Москву. Пусть они теперь в ней попируют, а он свое возьмет. Нет, сударь! хоть светлейший смотрит и не в оба, а ведь он: sibi in mente — сиречь: себе на уме!
— Ого… — сказал, улыбаясь Зарецкой, — да вы большой политик, господин… господин…
— Студент риторики в Перервинской семинарии, — отвечал ученый, приподняв свою шляпу.