— Да ты только что любуешься; а тебе бы пора перестать любоваться всеми женщинами, а полюбить одну.
— И смотреть таким же сентябрем, как ты? Нет, душенька, спасибо!.. У меня вовсе нет охоты сидеть повесив нос, когда я чувствую, что могу еще быть веселым и счастливым…
— Но кто тебе сказал, что я несчастлив? — перервал с улыбкою Рославлев.
— Кто?.. да на что ты походишь с тех пор, как съездил в деревню, влюбился, помолвил и собрался жениться? И, братец! черт ли в этом счастии, которое сделало тебя из веселого малого каким-то сентиментальным меланхоликом.
— Так ты находишь, что я в самом деле переменился?
— Удивительно!.. Помнишь ли, как мы воспитывались с тобою в Московском университетском пансионе?..
— Как не помнить! Ты почти всегда был последним в классах.
— А ты первым в шалостях. Никогда не забуду, как однажды ты вздумал передразнить одного из наших учителей, вскарабкался на кафедру и начал: «Мы говорили до сего о вавилонском столпотворении, государи мои; теперь, с позволения сказать, обратимся к основанию Ассирийской империи».
— Ах, мой друг! — перервал Рославлев, — тогда нас все забавляло!
— Да меня и теперь забавляет, — продолжал Зарецкой. — Вольно ж тебе видеть все под каким-то черным крепом.