— Я про себя этого не скажу, — продолжал Сборской. — Я однажды так трухнул, что у меня волосы стали дыбом и язык отнялся.
— В деле? — спросил Зарядьев.
Сборской покраснел, провел рукою по своим черным усам и, помолчав несколько времени, сказал:
— Слушай, Зарядьев: мы приятели, но если ты в другой раз сделаешь мне такой глупой вопрос, то я пущу в тебя вот этой кружкою. Разве русской офицер и кавалерист может струсить в деле?
— Не знаю — кавалерист, а наш брат пехотинец… — Послушайте-ка, господа, — перервал Ленской, стараясь замять разговор, которой мог дурно кончиться, — если говорить правду, так вот нас здесь пятеро: все мы народ обстрелянный, хорошие офицеры, а, верно, каждый из нас хотя один раз в жизни чувствовал, что он робел.
— Признаюсь, — сказал Рославлев, — со мною что-то похожее недавно было.
— И я месяца два тому назад, — прибавил Двинской, — испугался не на шутку.
— Что грех таить, — продолжал Ленской, — и я однажды больно струсил. А ты, Зарядьев?
— Я уж сказал, что никогда и ничего не боялся.
— Право? А не случилось ли тебе ошибаться во фрунте перед твоим бригадным командиром?