— Точно ли вы уверены в этом? — спросила недоверчиво Лидина.
— Да, сударыня, и так уверен, что прошу вас приказать убрать все эти лекарства; теперь Ольге Николаевне нужны только покой и умеренность в пище.
— Умеренность в пище!.. Да она ничего не ест, сударь!
— Не беспокойтесь! будет кушать. А вам, сударыня! — продолжал лекарь, относясь к Полине, — я советовал бы отдохнуть и подышать чистым воздухом. Вот уж месяц, как вы не выходите из комнаты вашей сестрицы. Вы ужасно похудели; посмотрите: вы бледнее нашей больной.
— Это правда, — перервала Лидина, — она так измучилась, chere enfanti![36] Представьте себе, бедняжка почти все ночи не спала!.. Да, да, mon ange![37] ты никогда не бережешь себя. Помнишь ли, когда мы были в Париже и я занемогла? Хотя опасности никакой не было… Да, братец! там не так, как у вас в России: там нет болезни, которой бы не вылечили…
— Видно, оттого-то в Париже так много и жителей, — сказал шутя Федор Андреевич Сурской.
— И полно, сестра! — подхватил Ижорской, — да разве в Париже никто не умирает?
— Конечно, умирают; но только тогда, когда уже нет никаких средств вылечить больного.
— Извините! — сказал лекарь, — мне надобно ехать в город; я ворочусь сегодня же домой.
Когда он вышел из комнаты, Лидина спросила Оленьку: точно ли она чувствует себя лучше?